Читаем Женечка полностью

А далее – всё новые сеансы чёрно-белой поэзии, последующее карауленье Якова Михайловича у дверей, долгие восторги, выкуренные за одну только компанию кубинские сигары и сдерживаемый кашель. Смягчение строгости во влажных маслинах глаз. Прогулки, ах, долгие ночные прогулки по Сенной, по дрянным закоулкам, разговоры о Мельесе и Ханжонкове («который тонкости не чует»), об экспериментах «Пате». Стопки можжевеловой в кабаке, после которых не страшны рдеющие пьяные рожи. Шаткий Яков Михайлович, буксирующий её за локоть, смеющийся Яков Михайлович, нараспев вспоминающий анекдот про старушку в захваченном городе и «войну, так войну», грозный Яков Михайлович, сражающий подвернувшегося забулдыгу с финкой метким апперкотом…

Наверняка он не побоялся бы ввязаться в «Гаванскую авантюру», возможно, нашёл бы в ней вкус и на пару с Миреком прикрывал бы Женьку от возможных недружелюбных туземцев. Но сегодня была суббота, а Яков Михайлович накануне объяснил словечко «шаббат», вздохнул, как от тяжёлого мешка, и лишь пожелал быть осторожным и сберечь будущую актрису.

В лицо рванулся ветер, и Сандра плотнее уткнулась в шарф. Чуть по-отцовски не выбросила в тишину отуплённо-глухое «господи», вовремя одёрнула себя, припала к побуревшему борту телеги. Мысли и мечты, пошлые, страшные, фантастичные гудели в голове с новой силой, зиждились на «Рыжей нищенке» давно почившего сифилитика. Сандра представлял часы, дни, месяцы, что проведёт с Яковом Михайловичем за совместным трудом. Как исподволь залюбуется невероятно подвижной фигурой творца в моменты пылающего энтузиазма, как наверняка будет ронять листы с либретто, а то и фанерные декорации, слышать: «Ну что ж вы, Саша!» Да-с, Яков Михайлович не воспринимал жеманный итальянский оттенок её имени, а Гешка Аркадьев не упустил момента нашептать Сандре, что Геллер скрытничает на публике до жути и об его предпочтениях можно лишь гадать.

– Панна вздыхает? – клокот Мирека тотчас же отрезвил от витка пустых терзаний. – Напрасно. Почти добрались мы до вашей клоаки.

Женька с заметным испугом вытаращилась на проносящуюся улицу. Сандра же чувствовала, как прошлый запал стремительно тает: близорукие глаза обращали мрачные постройки в натуральных чудовищ. Водонапорная башня предстала длинношеей химерой в жжённой чешуе-коросте, густо тянувшиеся кособокие постройки, жмущиеся друг к дружке, несомненно, были древнекитайской рыбой хэло о множестве туловищ при одной голове. Ну, а дорога вилась зачумлённым, израненным полозом, Сандру то и дело подкидывало на кочках.

«С ума сойти, пару минут назад мы проезжали яхт-клуб для привилегированных особ, и вот те на – само земное пекло».

– Где прикажете остановиться? – один Мирек оставался невозмутим, не до конца избалованный, видно, столичными красотами и помнящий ещё свою лихую люблинскую молодость.

Сандра дико заозиралась и втянула голову в плечи, завидев невдалеке первых обитателей Галерки. Нервически завздыхала, никак не находя у себя той заношенности и выцветшести, которая позволила бы гармонично слиться с гаванской беднотой. «Раскусят. Непременно», – просвистело в мозгу. Здесь не отшутишься, как если бы в центре Питера кто-то из богемных улицезрел сей костюмированный спектакль.

Облезшая, хворая Галерка выла ледяным ветром, зычными голосами то тут, то там отрыгивалось:

– Пирожки горячие, налетай, не скупись!

– Ой, дохтура бы мне…

– Кошель… Кошель где мой?

– С дороги, сволочь!

– Подайте на пропитание, любенькие…

– Бог подаст, хохол драный!

– Пане Квятковский, прошу, уведите нас в какой-нибудь тихий проулок, – взмолилась Женька, заматываясь в платок, словно мусульманка в хиджаб.

– Попробуй его здесь найди, – хмыкнул Мирек и двинул по наитию к рябому трактиру на углу.

Сандре подумалось, что после ста грамм водки Галерка станет менее гнетущей, но кошелёк вместе с другими ценностями он оставил в меблирашке. Вдобавок, Женька…

– Сандра, – позвала она тонко, на едва гнущихся ногах сползая с телеги. – Мне что-то не представляется… Не чувствую совсем-совсем единения с этим местом. Бодлер же писал про французские трущобы. (Зябко обняла себя за плечи.) Может, в этом всё дело?

Мирек опередил его с ответом.

– Да не всё ли одно, где бедняки обретаются? Намного ли чище притоны Парижа? Смотрите и ужасайтесь, панночка. А прежде предлагаю вам опрокинуть рюмашку для отепленья.

Мимо них прошёл хмурый краснолицый парень с башней из ящиков в руках. Косо глянул из-под картуза, так, что Сандру передёрнуло, и скрылся в подвале не то хлебной, не то мясной лавчонки. Над головами стучали молотки – двое мужиков заделывали крышу соседней с трактиром халупы, чёрной и страшной. Воздух смердел гнилью, грязевой кашей под ногами и обмоченными стенами трактира, уже начавшими индеветь. На крыльцо вдруг выпростал своё тело какой-то местный пьяница, успевший к полудню залить глаза. Минуту он квакал, запрокинув голову, а затем его обильно вывернуло на ступени.

– Мы лучше снаружи подождём, – пролепетала Женька, совершенно потерянно округлив брови и рот.

– А я Женьку не оставлю.