Читаем Женечка полностью

Бесстыдница-кузина выбежала из парадного спустя каких-то двадцать семь минут. У пушистой котиковой шубки была застёгнута лишь половина ромбиков-пуговиц, на одной руке у Женьки бестолково болталась муфта, а другая, голая, стремительно розовела на морозе, как и Женькины щёки, легко тронутые пуховкой. Белый мех замечательно подчёркивал тёмный пепел кузининых волос, коротко стриженных и свободно вьющихся под шапочкой, не то, что туго закрученные в «шишечки» косы Сандры. Однако в дерзкой Женькиной причёске не было ничего катаржанско-тифозного, напротив, короткие, мелко завитые пряди игриво обрамляли хорошенькое полудетское лицо. Ну, а вечная улыбка на аккуратно-тонких губах вовсе превращала её в этакого холёного мальчишку-озорника.

– Сандра, миленькая, ну прости, – взмолилась Женька, торопливо мучаясь с пуговицами. – Я от Зоечки еле отделалась! Сама же понимаешь, увидит она нас вместе – вмиг донесёт мамочке, а мамочка меня в комнате запрёт и будет причитать о том, как дурно на меня влияет этот enfant terrible.

Женька засмеялась, и играючи пощекотала Сандру мягчайшей кисточкой, украшавшей шубный рукав.

– Вашу наушницу Зоечку я бы давно выставила вон, – неодобрительный взгляд и беглое промакивание носа платком. – Поспеши, Эжени, Мирек ждать не любит.

Искрящийся снег засипел под торопливыми шагами. То ли нетерпение, то ли азарт подгоняли Сандру, она почти тянул непоспевающую Женьку за руку, пока они шли вдоль запорошенной, окоченевшей Невы. Отвечала на вопросы односложно и рассеянно:

– А долго мы в Галерке пробудем? Погода сегодня кусачая.

– Часок, не больше.

– А добираться ещё дольше, Сандра, мы же замёрзнем, не верю, что обещанные тулупы нас спасут!

– Да что ты, овчина добротная, Мирек вчера заверил.

– А Мирослав Эмильевич точно не успел выкушать лишнего с утреца?

– Разве что рюмочку, не страшно.

До меблирашек добрались комично пунцовыми – от спешки и стужи. В душном коридоре пахло жареным – похоже, кому-то стряпали картошку на маслице. Сандра вспомнила, что с утра успела лишь наскоро сжевать купленную у булочника сайку, и вновь пожалела, что так и не наняла приходящую кухарку. Отучиться обедать в кофейнях и ресторанах было для неё крайне затруднительно, даже при набравшемся трёхзначном долге.

Сандра представила, как после авантюрки побалует себя розовой форелью в «Палкине», мельком взглянет на счёт и одними губами чертыхнётся в адрес своего батюшки. Достопочтенный батюшка не присылал денег уже второй месяц, а всё из-за треклятой анонимки – то ли от доморощенного профессора Аницкого, то ли от подлой белоподкладочницы Меняевой. «Дочь ваша занятия посещать перестала, у притонов ошивается в компании оборванцев и проходимцев…» Сандра, конечно, в последний свой визит в Саратов, покричала, что в подворотнях у Сенной ей отраднее, чем под профессорским бубнежом, однако батюшка тут же начал страдать глухотой. Жёстко оборвал, в своей прокурорской манере зачитал блудной дочери список обвинений (от подрыва доверия до развратничества) и выставил вон, не забыв уведомить о случившемся своего брата, Женькиного отца. Неудивительно, что кузине всеми правдами и неправдами запрещали променады с «испорченной девчонкой».

Мирек отпер дверь только после того, как Женька, едва не замучив полуживой звонок, проиграла нетерпеливую тройную трель. Неистовый поляк был, что называется, с перехмура. Почти иссохшая к его тридцати семи годам физия сегодня посерела вовсе. Прищурив неясные глаза, Мирек устало привалился к косяку и медлительным росчерком длинного пальца поправил спадавшую на левую сторону лба чернявую прядь волос, нечёсанных и ненафиксатуренных. Рубашка обыденно смотрелась растёрзанной, полузастёгнутая, с мятым поднятым воротником, почти полностью вылезшая из брюк. Женьке б засмущаться от такого моветона, но вместо этого она расплылась в улыбке.

– Чего беситесь? – голос у Мирека был заспанным, а каждое слово – как всегда, подёрнуто пшецким выговором.

– Прости, дружище, припозднились мы, – виновато выпалила Сандра. – Пусти нас, что ли, внутрь, видишь, панночка совсем продрогла.

– Ну, прошу, – широким жестом Мирек пропустил их вперёд и тут же приложил руку к виску.

Мирослав Квятковский жил на этаж ниже Сандры, имел несчастную жену с малолетней дочкой и марал холсты авангардной мазнёй. Некогда он неведомым чудом попал в Варшавскую академию изящных искусств и, в отличие от Сандры, даже не был с позором изгнан. Но стоило горячему хлопаку, прихватив молодую супругу, на авось рвануть в Питер, как столичная богема скоренько поглотила его. Картины пана Мирека, цветастые, провокационные и, на вкус Сандры, пошловатые, негаданно полюбились прогрессивным господам и дамочкам. Увы, Мирековский кошель редко пух от кредитных билетов дольше недели – на алкоголь, кокаин и экстравагантные вечеринки спускалась добрая половина выручки, и Квятковскому приходилось черкать расписки своим приятелям. Именно его ёмкой присказочкой, мол, на деле эти бумажки «dobre tylko do podcierania tylka»^[1] Сандра руководствовалась, начиная карьеру злостной должницы.