Читаем Жена авиатора полностью

И Бетти Гоу. Она тоже отсутствовала. Не помню, говорил ли кто-нибудь из нас об этом, но после того, как было найдено тело Чарли, было решено, что она должна покинуть имение. Я знала, что она никогда не полюбит другого ребенка так же сильно, как Чарли. И она тоже это знала.

Вайолет, Бетти. И Элизабет, моя сестра. Ее тоже больше не было. Иногда я машинально снимала трубку, чтобы позвонить ей, а потом клала, вспомнив, что звонить больше некому.

Она выглядела такой жизнерадостной в день своей свадьбы в декабре 1932-го. Джон был еще грудничком, мама держала его на руках, а я стояла рядом с сестрой в той же самой комнате, где когда-то сама выходила замуж. Это был редкий момент торжества всего моего семейства; мы обменивались впечатлениями о нем много недель спустя, вспоминая о его красоте и изысканности. Облегчение оттого, что Элизабет казалась здоровой, любимой. И действительно, я никогда не видела ее такой веселой и счастливой.

Ее прощальный поцелуй вселил в меня надежду, что замужество не изменит главного – я никогда не буду одна. У меня всегда будет слушатель, благожелательный, а не осуждающий. И я постараюсь быть тем же для нее. Два года спустя – почти в тот же день, она умерла. Она не перенесла сурового климата Уэльса. Доктора настоятельно советовали ей переехать в солнечную Калифорнию, и Обри увез ее туда, но она умерла от пневмонии на руках мамы и мужа.

Я никогда не переставала о ней грустить.

Погруженная в свои мысли, я заметила, что мы добрались до дома, только когда мы свернули на подъездную аллею Некст Дей Хилл. У ворот стоял новый охранник, но он узнал нас и открыл ворота. Мы въехали внутрь, ворота закрылись, и две черные машины, сопровождавшие нас – репортеры и фотографы, – остались снаружи. Я вздохнула с облегчением. Да, теперь мы точно были дома.

– Мама, это дом, где живет бабушка? – Джон стал перебираться через меня, чтобы открыть дверь. – Подвинься, ну, пожалуйста. – Он шутливо толкнул меня.

Я тоже вышла из машины, а вслед за мной выбрались Лэнд и Джон. Я стала подниматься по ступенькам, но мальчишки обогнали меня.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась мама. Прежде чем я смогла пробормотать извинения, что так долго не приезжала и что привезла на хвосте фотографов, она обняла меня.

– Добро пожаловать домой, дочка, – крикнула она, – Энн, Джон! А ты, должно быть, Лэнд! – Она выпустила меня и наклонилась к нему. – Я не видела тебя с моего приезда в Англию, тогда ты был совсем крошкой. Ты меня помнишь?

– Нет.

Мама рассмеялась. Откинув назад голову, она залилась смехом. Это была совсем не та грустная старая леди, которую я представляла, не мисс Хэвишем[34], окруженная лишь воспоминаниями и оплакивающая свою жизнь. Нет. Мама выглядела на десять лет моложе, чем тогда, когда я в последний раз видела ее. Она была нарядной, элегантной, хотя волосы по-прежнему были уложены в строгой эдвардианской манере. Но она вся была заряжена энергией и напором. Это я чувствовала себя старой и слабой, утомленной путешествием, ошеломленной и подавленной возвращением в свою родную страну.

– Ты выглядишь ужасно, дорогая, – как бы читая мои мысли, проговорила она, качая головой, – ты, конечно, займешь свои прежние апартаменты, а мальчики могут жить наверху, в детской. Там есть комната и для твоей прислуги – где она?

– Она приедет следующим пароходом – ей пришлось закончить кое-какие дела перед отплытием.

– Конечно, конечно, Могу себе представить, что за беспорядок будет здесь! Чарльз уже вернулся. Он приехал прямо из Вашингтона вчера вечером. Он сейчас наверху, спит крепким сном.

– Неужели?

Я была поражена.

Я не ожидала увидеть его так скоро и, как это ни было смешно, мечтала успеть попудрить нос и надеть свежее платье прежде, чем мы встретимся.

Мама, должно быть, заметила мое юношеское возбуждение, потому что предложила мне выпить сначала бокал бренди. Я последовала за ней в комнату, которая раньше была папиным кабинетом, а теперь получила новое оформление и назначение.

В вазах стояли цветы, скучная кожаная мебель была заменена удобным гарнитуром, отделанным индийским набивным коленкором ручной работы. На стене висели работы Пикассо, которые на удивление хорошо сочетались с центрифолиями на отделочной материи. Там, где раньше стоял огромный банкирский стол папы, теперь находилось изящное французское бюро, заваленное бумагами.

– Я думала, ты будешь удивлена. – Глаза мамы блеснули.

– Удивлена? Я ошеломлена. Неужели это дом той самой безупречной жены посла?

– Нет, это дом самой занятой на свете бывшей суфражистки, – она рассмеялась, и мальчики рассмеялись вслед за ней. Она нагнулась и обняла их по очереди, – о, я не смогу прокормить их двоих! Хотите булочки с молоком?

Она посмотрела на меня. Я кивнула.

– Дайте детям булочки, дорогая. – Она повернулась к молодой женщине, возникшей из ниоткуда.

Девушка кивнула и повела детей в кухню.

– Кто это? – Мне казалось, что я не смогу пошевелить ни рукой, ни ногой, не смогу даже опуститься в стоящее рядом удобное кресло.

– Мари. Работает в моем штате прислугой.

– У тебя есть штат прислуги?