Читаем Жена авиатора полностью

Мы ехали через туннель, такой темный, что я ощущала себя привидением, а свое тело – струйкой белого дыма. Я пододвинулась поближе к Чарльзу, который с отсутствующим видом похлопал меня по плечу, перебирая бумаги, лежавшие у него на коленях. Наконец мы снова увидели слепящий свет и услышали рев толпы, приветствовавшей нашу машину, дикий, пугающий рев. Шофер направил машину по узкой дороге, по обе стороны которой теснились машущие, кричащие толпы, размахивая, как оружием, плакатами с именем моего мужа. Потом мы остановились, и Чарльз первым вышел из машины. Его появление привело толпу в еще большее неистовство; крики были неоднородны, и за приветственными возгласами слышались вопли ярости. Я боялась выходить из машины, боялась того, что может случиться сегодня вечером. Казалось, что теперь все возможно; ярость и раздражение все сильнее накатывали, как волны, на нашу страну. Здесь, за пределами Мэдисон-сквер-гарден, эта ярость была направлена против нас. Крики «Нацист! Фашист!» приветствовали наше появление. В бронированную машину полетели камни.

На Мэдисон-сквер-гарден тоже была ярость, но не Чарльз был ее причиной. Скорее, он был белым рыцарем, ведущим эту бурлящую толпу против их общего врага – президента Рузвельта. У военных было тяжелое время, им приходилось сдерживать воинственные толпы.

Мои руки и ноги налились свинцом, в груди горело, как будто я проглотила огромный кусок льда. Наконец я решилась выскользнуть из машины.

– Линдберга! Линдберга в президенты! – ревела толпа. Повсюду щелкали фотокамеры, и мне приходилось защищать глаза от безжалостных вспышек. В ушах звенело от шума толпы, окружавшей нас. Мы были как рыбы в круглом аквариуме. Я не могла отогнать от себя мысль о том, какими хорошими мишенями мы были сейчас для желающих.

С трудом я последовала за Чарльзом по красной ковровой дорожке на подиум, где уже сидели остальные: отец Кофлин собственной персоной, лидер Христианского фронта; Норманн Томас, лидер американской социалистической партии, Кетлин Норрис, популярная писательница, Роберт Р. Маккормик, издатель «Чикаго Трибьюн». Мы заняли свои места, пропели американский гимн, и один за другим присутствующие стали высказываться. Короткие, прочувствованные речи о необходимости не вмешиваться в европейскую войну и укреплять американскую обороноспособность вместо того, чтобы укреплять английскую. Я почти не вслушивалась в их слова, внимательно наблюдая за Чарльзом. Он казался спокойным; сидел, непринужденно положив ногу на ногу, только его подбородок был упрямо выдвинут вперед – столь знакомое мне выражение лица. Его голубые глаза казались гораздо более внимательными и решительными, чем когда-либо раньше. Я была рада, что он не оборачивался, чтобы взглянуть на меня.

Наконец Чарльз поднялся, и голоса в толпе как будто стали соревноваться, кто сильнее крикнет.

– Линдберга в президенты! – начали скандировать в дальнем углу, все громче и громче, пока у меня не стало учащенно биться сердце.

Чарльз не реагировал на эти крики; он просто стоял, высокий, целеустремленный, и в это момент я поняла, что вижу, как мой муж наконец из юноши-героя превращается в монумент. Он был огромным, гранитным и стоял на каменном фундаменте собственных убеждений. И, несмотря на страхи и предчувствия, мое сердце забилось сильнее, ведь никто, кроме него, не смог бы объединить столь разношерстную толпу. Коммунисты, социалисты, антиправительственные радикалы, пацифисты, предоставленные сами себе, они просто бы просто зачахли и умерли.

Но Чарльз объединил их всех; он надел мантию лидера так же просто, как когда-то надел свою первую кожаную летную куртку. Америка прежде всего – таким был его лозунг. Америка прежде всего – Линдберг убережет нас от войны.

– Сограждане, – начал Чарльз, потом остановился, ожидая пока толпа затихнет, – мы собрались здесь сегодня вечером, потому что верим в независимую судьбу Америки.

Неистовый топот, аплодисменты и крики наполнили воздух. Чарльз спокойно переждал весь это шум, потом продолжил свою речь. Он призвал Америку не вмешиваться в войну, бушующую во всей Европе.

– Мы сожалеем о том, что немецкий народ не может определять политику своей страны, что Гитлер втянул свою нацию в войну, не спрашивая ее согласия. Но имеем ли мы возможность выражать свое мнение о политике, которую проводит наше правительство? Нет, нас тоже пытаются втянуть в войну, несмотря на возражения четырех пятых нашего народа. У нас не было возможности проголосовать по вопросам мира и войны в прошлом ноябре, как будто мы тоже тоталитарное государство.

Чарльз не назвал Рузвельта по имени, но это было и не нужно. И только я слышала горечь в его голосе.

Многие забыли, что мой муж был прежде всего военным. Его летная подготовка была неоценима. Он страстно верил в будущее военно-воздушных сил и был полностью предан главнокомандующему.