Читаем Жена авиатора полностью

Невероятная близость моих родителей была такой же неотъемлемой частью моего детства, как любимый медвежонок Рузвельт, у которого недоставало одного глаза. Мои родители никогда не спорили и не перечили друг другу, они решали и говорили в унисон, и временами я чувствовала себя одинокой в их присутствии. Любимой – да, но иногда одинокой.

Но теперь…

– Я не балую его. Мальчик испытывает боль, – резко произнесла мама, и я впервые услышала, что она повышает голос на отца. Но потом она отвернулась, как будто стараясь взять себя в руки, а папа большими шагами направился к машине. Его лицо было красным, плечи опущены, так что костюм сидел на нем еще более мешковато, чем обычно. Кон смахнула со щеки несколько прозрачных слезинок и рысцой побежала вслед за отцом.

Я повернулась к Элизабет, чтобы увидеть ее реакцию; она сжала губы и поежилась, потом повернулась к своей подруге Конни Чилтон. Мне показалось, что та хочет что-то сказать, но Элизабет предупреждающе сжала ее руку.

Постояв несколько секунд, я последовала за мамой.

– Мы все делаем правильно, – прошептала я ей, – Дуайт нуждается в профессиональной помощи. Что я могу сделать? Мне неважно, что папа это не одобряет. Я хочу помочь.

– Девочка моя, – она благодарно улыбнулась, – ты иногда бываешь такой замечательной, такой спокойной и надежной. Не знаю, понимаешь ли ты, как сильно я полагаюсь на тебя.

Я отвернулась, чтобы не показать внезапных слез. Всю жизнь я мечтала, чтобы мама обратила внимание на меня, хотела выйти из тени Элизабет. И узнать, что это наконец произошло, было для меня лучшим подарком в день окончания университета, гораздо более драгоценным, чем любые награды.

– Вероятно, у тебя множество планов, – мамин голос приобрел свой обычный умиротворяющий тон, – но если бы ты смогла побыть в Инглвуде этим летом, чтобы присматривать за строительством нового дома, а не ехать с нами в Мехико-Сити, это была бы такая помощь, Энн. У Элизабет и Конни много планов, и мне было бы спокойнее знать, что ты находишься дома, да и Дуайт смог бы… в смысле если он соберется путешествовать, то наверняка сначала захочет побыть какое-то время дома. Как ты на это смотришь?

Я обрадовалась, когда она попросила меня об этом. У меня все еще не имелось никаких планов на лето. Следить за строительством, помогать брату в его трудном состоянии – все это было благословенной альтернативой сидению без дела, раздумьям и чтению газет, полных статей и фотографий о некоем полковнике Чарльзе Линдберге. И мыслям о том, чем, черт возьми, мне надо заниматься всю остальную жизнь.

– Конечно, я не против. Я ведь обещала тебе помочь, – сказала я и удивилась, увидев слезы на ее глазах. Незаметно смахнув их, она весело позвала Элизабет и Конни, которые шли, так тесно прижавшись друг к другу, что их головы, обе белокурые, почти соприкасались. – Эй, о чем это вы шепчетесь? Конни, не рассказывает ли тебе Элизабет секреты про полковника?

Элизабет и Конни отскочили друг от друга и засмеялись – слишком громко, как мне показалось. Как будто мама случайно задела кого-то за живое.

– Да, миссис Морроу, именно об этом мы и секретничали, – жизнерадостно произнесла Конни, сжав руку Элизабет.

И я не могла не заметить, что лицо Элизабет внезапно покраснело, глаза засияли, и она пожала руку Конни в ответ.

Мама с улыбкой повернулась ко мне, взяла мой диплом, прижала его к груди, и снова на ее глаза навернулись слезы.

Но потом взгляд прояснился и опять стал решительным.

– Энн, дорогая, я действительно очень горда за тебя, – сказала она с непривычной серьезностью, – ты ведь знаешь, я тоже пыталась получить награду Джордан, когда была выпускницей. Но мне это не удалось, а тебе – да.

Я улыбнулась, тронутая и обезоруженная ее признанием. Мама нечасто испытывала разочарование. Это было не в ее природе – вспоминать о прошлом. Теперь она менялась прямо на глазах. Может быть, виной тому была болезнь Дуайта – она заставила маму остановиться, задуматься и, возможно, обвинить в чем-то себя?

Или, может быть, на нее повлияло мое окончание университета; закончилась еще одна ступень детства, теперь моя последняя. Может быть, мама почувствовала, что стареет, становится более уязвимой. Сжимая мой университетский диплом, она словно хотела прижать к груди всех своих детей в последний раз перед тем, как мы разлетимся в разные стороны.

Что явилось причиной этого редкого приступа чувствительности, я ее не спрашивала. Вряд ли обретенная степень бакалавра давала мне право спрашивать о том, что творится в сердце моей мамы. Мне пока еще не нужна была такая осведомленность и та ответственность, которую мама на себя взвалила.

Мне не хотелось отпускать ее руку. Я чувствовала, что она нуждается в чьем-то надежном плече, чтобы опереться на него. Держась за руки, мы направились к ожидавшей нас машине.

– Дуайт, хочешь, на ужин приготовят что-нибудь особенное?