Читаем Жена полностью

Позже тем вечером, успокоившись, мы пошли прогуляться по окрестностям и зашли в светлую маленькую итальянскую кондитерскую за пирогом из каштанов, нарезанным на маленькие квадратики – мы оба его любили.

– Я совсем запутался из-за того, что творится в моей жизни, – сказал он. – Если я не могу написать приличный роман, если меня не опубликуют, мне конец, Джоан.

– Не конец.

– Нет, конец.

Он рассказал, что всегда мечтал быть писателем, с тех пор, как мальчишкой ходил в Бруклинскую публичную библиотеку, чтобы сбежать от бабского царства в квартире; там он, безотцовщина, сидел среди стопок книг и читал романы. Вспоминая об этом, он почти плакал. Отвернулся, сжав губы, стараясь держать себя в руках.

– Отец всегда был рядом, каждый день, а потом вдруг его не стало. И все.

Джо сказал, что нуждается в моей помощи. Соглашусь ли я ему помочь? Только с одним романом; он расскажет мне все, чему был свидетелем, чему научился или просто почувствовал, а я запишу это своими словами. А рассказать ему было о чем; его голова и жизнь полнились впечатлениями.

– А потом, после этой книги, – сказал он, – ты напишешь свою. Роман. И он будет потрясающий.

Мне тогда это показалось разумным: помогу ему всего один раз, просто сяду и скажу ему, как лучше все описать, чтобы было не так плохо. Проведу курс по литературному мастерству, если угодно, и тогда ему уже больше не понадобится моя помощь и я смогу писать свое, как он и обещал. Он станет писателем и останется со мной; мы переедем из «Уэверли-Армз» в более приличное место.

В доме в Нортгемптоне, откуда ему пришлось съехать, у Джо были горы любимых романов; он мог цитировать целые отрывки из них с закрытыми глазами, знал наизусть строки, написанные этими талантливыми людьми, чья проза била прямо в сердце, – такими как Джеймс Джойс, чьи произведения каждый раз вызывали у него любовное томление. Но он никогда не стал бы частью этого братства, равным этим мужчинам, упакованным в аккуратные томики в бумажных обложках; студенты колледжей и мечтательные любители литературы не стали бы носить его повсюду с собой подмышкой. Он лишь выглядел, как писатель, и вел себя, как писатель; он уважал литературу и хотел стать великим писателем, но все это не имело никакого смысла, если ему, по его собственному выражению, было «нечего предъявить». Если бы он продолжил в том же духе один, ему всю свою жизнь суждено было публиковаться в журналах типа «Кариатиды», крошечных, напечатанных в чьем-то подвале на дешевой бумаге. «Попробуйте прислать другой рассказ! Попробуйте прислать другой рассказ!» – пищали письма с отказами насмешливыми мышиными голосами.

Я помогу ему всего с одним романом – «Грецкий орех». Я придам ему нужную форму, буду работать каждый вечер, возвращаясь из «Боуэр и Лидс». Я поступлю благородно; я нас спасу. Мы оба не желали жизни, наполненной отупляющей рутиной, сонной жизни университетских сотрудников; мы не хотели быть мужем и женой, наряжающимися на вечеринку для преподавательского состава снежным вечером под звуки «Юга Тихого океана». Он уже жил такой жизнью, я видела ее вблизи. Я могла бы даже написать об этом, если нужно. Первые романы всегда отчасти автобиографические, а этот – не что иное, как подробная история первого брака Джо и нашего любовного треугольника – Джо, я, отверженная Кэрол.

– Только один раз, – повторил он.

«Только один раз» – эти слова ничего не значили. «Грецкий орех» был слишком большим романом, и все получилось слишком замечательно; жизнь распахнула перед нами двери, Джо стал таким спокойным и счастливым, а в моей голове звучало предупреждение Элейн Мозелл. Действительно, в то время никому не пришло бы в голову пытаться стать писательницей и отвоевывать себе место в мире, где женщин не уважали, разве что изредка, если те были невероятно талантливыми, красивыми и имели связи с важными мужчинами, как Мэри Маккарти; или, чаще, если они казались пустыми и невыразительными, когда от них хорошо пахло и они расхаживали перед вами в изящном нижнем белье с оборочками. Женщины могли быть ослепительно красивыми и могли быть собственностью; когда они становились писательницами, их труды тоже становились собственностью – точные миниатюры, часто описывавшие определенный маленький уголок мира, но не весь мир. Только мужчинам принадлежал весь мир, и Джо тоже мог стать одним из таких мужчин; ему-то никогда ничего не будет угрожать, и меня он никогда не оставит. А для меня это тоже будет удивительная возможность – я все увижу его глазами, вместе с ним отправлюсь в это путешествие. Я была робкой, во мне не было смелости, я не хотела становиться первопроходчицей. Я была скромной. Мне хотелось чего-то добиться, но я стыдилась своих амбиций. Я была всего лишь девочкой и ощущала себя девочкой, хотя презирала это чувство. Это началось в 1950-е; потом настали шестидесятые, и к тому времени у нас с Джо наладился распорядок, система, определенный ритм и стиль, образ жизни.