Читаем Жена полностью

Мы с ним почти закончили, думала я, опрокидывая очередной стакан и глядя на него. Наш взаимообмен почти подошел к концу – бесконечный обмен жидкостями и жизненно важной информацией, производство на свет детей, покупка машин, совместные отпуска, получение премий на краю света. Получение этой премии. Подумать только, сколько усилий для этого потребовались; боже, сколько мне потребовалось усилий. Хватит, скажу я ему. Довольно. Отпусти меня, лиши меня необходимости просыпаться рядом с твоей самодовольной физиономией еще лет десять каждое утро, рядом с твоим раскормленным пузом, которое мешает тебе увидеть свой пенис, свернувшийся в ожидании.

– Я пойду в отель, – прошептала я ему. – Я устала. На сегодня хватит. – Он рассказывал нашему столу историю о том, как вырос в Бруклине; я услышала слово «грудинка», и переводчик принялся объяснять на финском, что это такое. Тогда я поняла, что мне очень хочется убраться оттуда. Я слышала все истории Джо много раз, и в исходном, и в приукрашенном виде.

Джо повернулся ко мне.

– Ты уверена? – спросил он, и я ответила да, я устала, водитель меня отвезет, а ты оставайся, конечно – и он, естественно, остался. Все наперебой принялись желать мне спокойной ночи, все эти новые друзья, которых я никогда больше не увижу, элегантные люди из этой чудесной и храброй страны. Храброй, потому что она находилась так далеко от остального мира, которому старалась подражать, и его ужасы и дешевые развлечения тоже были далеко. Храброй, потому что знала, что скоро погрузится в сон на всю зиму – погрузится, чтобы проснуться снова вместе с медведями, когда земля опишет полукруг и ненадолго выглянет солнце.

Я села на заднее сиденье лимузина, и водитель повез меня к отелю «Интерконтиненталь». Было уже три часа ночи, мы медленно ехали вдоль гавани, где рядом с современным изящным норвежским кораблем стоял старый неуклюжий советский лайнер «Константин Симонов» – я прочла название на борту. Помню, смотрела я на эти громадные океанские лайнеры и вежливо слушала водителя, тот рассказывал об истории набережной; но потом в голове загудело от выпитого, разные виды финских алкогольных напитков перемешались в ней, как в чаше для пунша. Я легла на заднее сиденье, задрала ноги и подумала, как приятно уезжать с приема одной. Супруги – как сиамские близнецы, они часто вынуждены ждать друг друга там, откуда охотно бы ушли, а сегодня мне удалось выбраться из такого места. Он был моей второй половиной, и я хотела, чтобы мы друг от друга отделились.

«Ты правда собираешься от него уйти?» – услышала я голос. Он доносился из моей пьяной головы, из этой чаши с пуншем. Голос был женский, и даже не потрудившись открыть глаза, я поняла, кому он принадлежит. Я не видела ее сорок лет: Элейн Мозелл, писательница, которая проводила чтения в колледже Смит. Она ничуть не изменилась – пышная прическа, красное лицо. Она была такой же, как тогда, – призрак, застывший во времени; она по-прежнему была пьяна, но я была пьянее.

– Да, – ответила я. – Собираюсь.

– А ты получила, что хотела? – спросила Элейн.

– Кажется, она хотела совсем другого, – ответил другой голос, и оказалось, что это моя мать; она тоже притаилась неподалеку. – Этот мужчина был евреем, – продолжила она. – Это была ее первая ошибка.

Волосы матери по-прежнему воняли перманентом, хотя с ее смерти прошло уже восемнадцать лет. Значит, и в загробном мире есть парикмахерские, где заблудшие души сидят под сушилками, выпрямив спины и глядя в никуда, а горячий воздух выдувает из их голов все мысли.

– Она хотела быть рядом с ним, – раздался третий голос, и я увидела несчастную Тошу Бреснер, самоубийцу. Маленькая, сухонькая, она стояла и лепила котлетки из влажной картофельной массы, смешанной с луком и яйцом, перекладывала их из ладони в ладонь.

– А кто не захотел бы? У нее был шанс оказаться рядом с великим мужчиной. Стать его декорацией, – объяснила Элейн.

– Да нет же, все было не так, – обратилась я к ряду призрачных лиц. – Вы ничего не понимаете.

– Все могло бы быть иначе, – послышался новый голос, твердый, со странным акцентом – он принадлежал Валериане Каанаак, она стояла в эскимосском наряде. – Я же смогла, – добавила она. – И никто мне не помогал. Думаете, моя семья хотела, чтобы я стала писательницей? Ничего подобного. Но я все равно это сделала.

Призраки ждали; парили на месте, ожидая, что я скажу в свое оправдание.

Мне пришлось вспомнить свою далекую юность – архивное фото меня девятнадцатилетней. Вот я сижу в кабинке в библиотеке колледжа Смит и пишу рассказы. Профессор Д. Каслман, магистр, пробудил во мне это стремление своими разговорами о книгах, своим восхищением литературой и безупречным маленьким шедевром Джойса – «Мертвые».

– Да, пожалуй, много лет назад я действительно задумывалась о том, не стать ли мне писательницей, – призналась я.

– И тебе это удалось? – спросила Элейн.

– Мне удалось, – пропела Валериана Каанаак, будто вопрос относился к ней.

– Я же предупреждала, что они тебя не примут, разве нет? – сказала Элейн Мозелл.