Читаем Желябов полностью

— Следом за преступниками ехали 3 кареты с 5 православными священниками, облаченными в траурные ризы, с крестами в руках. На козлах этих карет помещались церковнослужители. Эти 5 православных священников, для напутствования осужденных, прибыли в Дом предварительного заключения еще накануне вечером, в начале 8 часа.

Рысаков охотно принял священника, долго беседовал с ним, исповедался и приобщился св. тайн. 2 апреля Рысакова видели плачущим: прежде, он зачастую в заключении читал св. евангелие. Михайлов тоже принял священника, довольно продолжительно говорил с ним, исповедался, но не причастился св. тайн. Кибальчич два раза диспутировал со священником, от исповеди и причастия отказался; в конце концов, он попросил священника оставить его. Желябов и Софья Перовская категорически отказались принять духовника.

Ночь со 2 на 3 апреля, для них последнюю, преступники провели разно. Перовская легла в постель в исходе 11 часа вечера, Кибальчич несколько позже — он был занят письмом к своему брату… Михайлов тоже написал письмо к своим родителям, в Смоленскую губернию. Письмо это написано безграмотно и ничем не отличается от писем русских простолюдинов к своим родным. Перовская еще несколько дней назад отправила письмо к своей матери. Желябов написал письмо к своим родным, потом разделся и лег спать в исходе 11 часа ночи. По некоторым признакам, Рысаков провел ночь тревожно. Спокойнее всех казались Перовская и Кибальчич…

В 6 час. утра, всех преступников, за исключением Геси Гельфман, разбудили. Им предложили чай. После чая их поодиночке призывали в управление Дома предварительного заключения, где в особой комнате переодевали в казенную одежду: белье, серые штаны, полушубки, поверх которых арестантский черный армяк, сапоги и фуражку с наушниками. На Перовскую надели платье тиковое с мелкими полосками, полушубок и также черную арестантскую шинель.

Как только окончилось переодевание, их выводили во двор. На дворе стояли уже две позорные колесницы. Палач Фролов, со своим помощником из тюремного замка, усаживал их на колесницу. Руки, ноги и туловище преступника прикреплялись ремнями к сиденью.

…Рассказывают: когда Перовскую посадили на колесницу и скрутили ей руки, она сказала:

— Отпустите немного, мне больно…

— После будет еще больнее, — ответил жандармский офицер.

Усаживали осужденных "задом наперед"… Из отчета:

— Палач Фролов еще накануне вечером, около 10 чac. прибыл в Дом предварительного заключения, где и провел ночь. Покончив операцию усаживания преступников на колесницы, Фролов с своим помощником отправился в карете, в сопровождении полицейских, к месту казни, а вслед за ним 2 позорные колесницы выехали за ворота Дома предварительного заключения на Шпалерную улицу.

Позорный кортеж следовал по улицам… Высокие колесницы, тяжело громыхая по мостовой, производили тяжелое впечатление своим видом. Преступники сидели сажени две над мостовой, тяжело покачиваясь на каждом ухабе. Позорные колесницы были окружены войсками. Улицы, по которым везли преступников, были полны народом.

Отвратительный барабанный грохот целого взвода барабанщиков сопровождал первомартовцев на всем их пути. В секретной инструкции по комендантского управления по удушению говорится:

Барабанщики должны бить дробь только в таком случае, когда преступники будут кричать.

И действительно, Михайлов не прекращал что-то выкрикивать до самого Семеновского плаца. Из-за барабанного грохота слов Михайлова не было слышно, но видели, как он шевелил губами. Кстати: некоторые дикие племена в Африке, находившиеся на низшей ступени развития, некогда тоже сопровождали человеческие убийства барабанным боем. Самодержавие только повторило этот обычай.

Телеги, выкрашенные в черный цвет, на огромных колесах, по мостовым и в особенности на ухабах сильно тряслись и тряска причиняла мучения смертникам, крепко прикрученным к сиденьям. Плансон заметил, что Рысаков стал ерзать, наклонять голову, лицо его выражало страдание. К нему приблизился один из помощников палача. Рысаков сказал ему, что у него сильно зябнут уши. Палач, очевидно следуя примеру жандармского офицера, ответил:

— Потерпи, голубчик! Скоро и не то еще придется вытерпеть!

Андрей Брейтфус утверждает: в толпе слышались оханья и восклицания: — Какие молодые!… Какие хорошие лица и такое преступление! — Большинство глубоко сожалело и недоумевало, что побудило их совершить цареубийство[113].

Плансон считает, что толпа была настроена к осужденным враждебно. Он (между прочим, рассказывает:

— Подойдя к углу Надеждинской и Спасской, мы заметили стоявшую на тумбе возле фонаря какую-то уже немолодую женщину, но в шляпе и интеллигентного вида.

Когда платформы с цареубийцами поравнялись с тем местом, где она стояла, и даже миновали его, так что преступники могли видеть эту женщину, она вынула белый платок и два раза успела махнуть им в воздухе. Нужно было видеть, с каким диким остервенением толпа сорвала моментально несчастную женщину с ее возвышения, сразу смяла ее шляпу, разорвала пальто и даже, кажется, раскровянила ей лицо.