Читаем Желябов полностью

Вообще царское правительство отнюдь не гнушалось пытать заключенных. На это указывает еще дело Каракозова. Его пытали лишением сна. Фактически пытали Нечаева, Мышкина. Мысли о пытках среди царских приспешников были тогда не в редкость. Вполне возможно, что первомартовцев перед казнью тоже пытали, но окончательно вопрос нельзя считать решенным. Бесспорно одно: некоторых из них допрашивали и после суда, перед казнью. Баранов допрашивал Рысакова, Допрашивали его также Никольский и Добржинский. Допрашивали Гесю Гельфман. Об этом поведал корреспондент "левой" газеты "Голос". В июне он был допущен к Гельфман. Бойкий строчила нашел, что камера Геси "снабжена решительно всем необходимым и, что главное, совершенно достаточным количеством света и воздуха". Гельфман была одета в коричневато-серое пальто и в черное шерстяное платье. Геся рассказала сотруднику "Голоса", что вскоре после окончания суда с нее снимал показания какой-то полковник. Полковник был "любезен"[111].

Чрезвычайно подозрительно, что никому из осужденных не дали прощального свидания…

О казни первомартовцев имеется подробный правительственный отчет. Неизвестный автор отступил от обычных канцелярских донесений и местами придал отчету даже литературную форму. Пользоваться отчетом надо, однако, с большой осторожностью; многое в нем упущено и искажено. Мы приведем его, пополняя воспоминаниями Плаисона, фон Пфейля, В. К. Дмитриевой, Андрея Брейтфуса, Ивановской, Тыркова. Из отчета:

— В пятницу, 3 апреля, в 9 час. утра, на Семеновском плацу, согласно произведенному заранее официально заявлению, была совершена казнь 5 цареубийц: Андрея Желябова, Софии Перовской, Николая Кибальчича, Николая Рысакова и Тимофея Михайлова.

Все означенные преступники содержались в Доме предварительного заключения и оттуда были отправлены на место казни, на Семеновский плац.

В 7 час. 50 мин. ворота, выходящие из Дома предварительного заключения на Шпалерную улицу, отворились и, спустя несколько минут, из них выехала первая позорная колесница, запряженная парою лошадей. На ней, с привязанными к сиденью руками, помещались 2 преступника: Желябов и Рысаков. Они были в черных, солдатского сукна шинелях и таких же шапках, без козырьков. На груди у каждого висела черная доска с белой надписью "цареубийца". Юный Рысаков, ученик Желябова, казался очень взволнованным и чрезвычайно бледным. Очутившись на Шпалерной улице, он окинул взором части сосредоточенных войск и массу народа и поник головой. Не бодрее казался и учитель его, Желябов. Кто был на суде и видел его там бравирующим, тот, конечно, с трудом узнал бы этого вожака цареубийц — так он изменился. Впрочем, этому отчасти способствовала перемена костюма, но только отчасти. Желябов как тут, так и всю дорогу не смотрел на своего соседа Рысакова, и, видимо, избегал его взглядов…

К утверждению, что Желябов казался не бодрее своего ученика, следует отнестись с большим сомнением. Все, что дальше говорится в этом же отчете о поведении Желябова, опровергает это утверждение.

По свидетельству Плансона, начальника конвоя, сопровождавшего позорные колесницы, Желябов сидел спокойно, стараясь не показать волнения, владевшего им[112]. Обращает внимание, что власти разъединили Желябова с Перовской, поместив с ним Рысакова.

Из отчета:

— Вслед за первою, выехала из ворот вторая позорная колесница, с 3 преступниками: Кибальчичем, 11еровской и Михайловым. Они также были одеты и черном арестантском одеянии. София Перовская помещалась в середине, между Кибальчичем и Михайловым. Вое они были бледны, но особенно Михайлов. Кибальчич и Перовская казались бодрее других. На лице Перовской можно было заметить легкий румянец, вспыхнувший мгновенно при выезде на Шпалерную улицу. Перовская имела на голове черную повязку, вроде капора. На груди у всех также висели доски с надписью: "цареубийца". Как ни был бледен Михайлов, как ни казался он потерявшим присутствие духа, но, при выезде на улицу, он несколько раз что-то крикнул. Что именно — разобрать было довольно трудно, так как в это самое время забили барабаны. Михайлов делал подобные возгласы и по пути следования, зачастую кланяясь на ту и другую сторону собравшейся по всему пути сплошной массе народа…

Замечания о Михайлове, будто он потерял присутствие духа, тоже едва ли верны. Тырков, сидевший в то время в Доме предварительного заключения, сообщил со слов жандарма, дежурившего при осужденных:

— Когда Перовскую вывели во двор, где ее уже ждала позорная колесница, она побледнела и зашаталась. Но ее поддержал Михайлов словами: — Что ты, что ты, Соня, опомнись! — Этот оклик привел ее в себя: она справилась с минутной слабостью и твердо взошла на колесницу. — Возгласы и поклоны тоже не свидетельствуют о потере духа питерским пролетарием.

Из отчета: