Я побежал за ним, но быстро отстал. Он нёсся на своих длинных ногах, а я то и дело спотыкался, потому что с занятыми руками мне с трудом удавалось держать равновесие.

— Кенни, постой! — снова закричал я, но снег и холодное серое небо заглушили мой крик.

Я гнался за ним, всё время в горку, пока от напряжения у меня не заболели мышцы в бёдрах и окончательно не сбилось дыхание. Тогда я остановился и опять закричал, вернее, попытался закричать, но у меня не хватило сил. Вместо крика из горла вырвался протяжный хрип, перешедший в сдавленный кашель.

Я выпустил Тину на снег и сам опустился на колени. От бега я снова вспотел, но от пота мне, как и в первый раз, стало смертельно холодно. Я читал, что полярники больше всего на свете боятся вспотеть. Намокшая от пота одежда перестаёт защищать от холода, и человек насмерть замерзает.

Отдышавшись, я встал на ноги и что было сил закричал:

— Кенни!

И снова — словно я кричал в подушку — мой голос не смог пробиться сквозь стужу и метель.

Мне стало не по себе. Вдруг я так и не найду Кенни? Вдруг он с концами потерялся на этом дурацком холме? Я посмотрел на часы. Почти четыре. Уже начало темнеть. А Кенни совсем один в холодной мгле.

— Кенни! Кенни! — опять позвал я.

— Чего орёшь?

Это был Кенни. Тут, рядом со мной. Я схватил его и крепко обнял — от радости, но как бы ещё и в наказание.

— Кенни, — сказал я. — Ещё раз что-нибудь такое выкинешь, я всю твою оставшуюся жизнь буду съедать у тебя всю картошку.

Кенни потупил взгляд, но явно не из-за картошки фри.

— Я думал, что если побегу, то прямо за раз туда и добегу. Но выдохся.

Даже после того, как я выпустил его из объятий, мы стояли рядышком, касаясь ладонями. У нас в семье не принято говорить вещи типа «Я тебя люблю». Вместо этого ты подходишь к человеку и дотрагиваешься до его руки. Или вы вместе садитесь на диван смотреть телик, или шутите друг с другом, уплетая кукурузные хлопья. Или отец запускает свою большую грубую руку тебе в волосы и говорит: «Ну что, дурачок, закажем, что ли, пиццу».

Высунувшись у меня из-за пазухи, Тина облизала нам с Кенни лица. От её языка моему лицу стало сначала тепло, а потом холодно, прямо как спине — от пота.

— Где мы, Ники? — спросил Кенни. — Где мы?

Говорить, что я понятия не имею, мне не хотелось. Я вынул телефон. Он тут не ловил. Потом окоченевшими пальцами развернул распечатанную карту. На неё упали несколько снежинок. Я смахнул их, размазав чернила. И нашёл нашу тропу — ту, которой мы должны были держаться.

— Мы где-то тут, — сказал я и ткнул в пустоту между тропой и деревней.

Если бы это была физическая карта, на ней бы линиями было обозначено, где подъём и где спуск. На этой карте ничего такого не было. Ну, или почти не было.

— Это что такое? — спросил Кенни, показывая на волнистую линию между вершиной холма и тем местом, где мы, как мне казалось, должны были находиться.

— Без понятия, — ответил я. — Тропинка? Хотя нет, слишком извилистая. Наверно, ручей.

— В нём есть рыба?

— Должна быть.

— Он же перерезает нам путь, — задумчиво сказал Кенни.

— Да, но это же всего лишь ручей. Мы его перепрыгнем. А за ним всё время будет только вниз.

— Прямо как отец? — спросил Кенни.

— Чего?

— Когда отец учился в школе. Он ещё рассказывал… про ручей.

— Ага, точно.

Даже странно, что Кенни запомнил про ручей, который протекал за школой, где учился наш отец. Во времена, когда в телике было всего три канала, а интернета ещё не изобрели, главным развлечением у отца с приятелями было прыгать после школы через этот ручей.

Я снова подхватил Тину, и мы зашагали сквозь метель.

<p>9</p><p><image l:href="#i_015.jpg"/></p>

К ручью мы вышли минут, наверное, через пятнадцать. Ещё не видя, я его услышал. Он шумел, как толпа футбольных фанатов или как лес в ветреную погоду.

— Кенни, уже совсем близко, — сказал я.

— Хорошо, — буркнул в ответ Кенни.

Через несколько секунд, когда мы очутились на берегу, все мои надежды без следа испарились. Перед нами был не ручей, а скорее целая речка. Метра три или четыре шириной.

— Нетушки, — сказал Кенни. — Я не перепрыгну.

Я уставился на воду и принялся соображать, как бы перебраться на другой берег. На невысоких, в несколько сантиметров высотой, порогах вода пенилась и бурлила. В других местах, коричневатых, цвета чая, ручей тёк тихо и спокойно.

Дело в том, что в этих спокойных местах было довольно глубоко. В жаркий день было бы даже приятно перейти ручей вброд. Но мы уже и так промёрзли до костей. Не хватало нам вдобавок ещё и промокнуть… Я присел на корточки и попробовал воду пальцем. Я думал, что холоднее моим рукам уже быть не может. Но от воды шёл другой холод — совершенно убийственный.

— Бесполезно, — сказал я. — Придётся двигать в обход.