— Хоть все банки Европы и Штатов, — сказал Ник. — Я устал от шума еще лет десять назад.

— О пальбе и взрыве нет и речи, сынок. Кой-какие незаметные шалости, только и всего. Семь тысяч не валяются.

Матье задумался, тихонько присвистывая сквозь зубы. Потом сказал:

— Вы что-то говорили о десяти.

— Ты ослышался, не больше восьми.

Вошел Хриплый. Приблизившись к столику и злобно косясь на Ника Матье, он обратился к Вуду:

— Хозяин, неловко мешать вам, но мне поручили узнать, который час.

— Хорошо, я помню, — отмахнулся Вуд.

Хриплый сел за свой столик и уставился в окно, как в телевизор.

— Предположим, удастся затянуть бурение, — сказал Ник, — что это даст?

— То уже не наша с тобой забота.

— Я любознательный. Просто ужас до чего любознательный.

— Предполагаю, что, если разведка застопорится, смышленые люди сумеют внушить кому следует, что красные бессильны, и опять предложат свои услуги. — Вуд сжал пальцами горло бутылки. — Продумано до тонкости. Во всяком случае, неосторожность голодранца, угодившего под машину, предоставила такую возможность.

— Мы все голодранцы, — жестко заметил Ник.

— Конечно; жалко его. Очень грустно. Только нам нельзя упускать такой шанс. Мы должны поддерживать своих ребят. Вроде тебя. Короче, считай, что у тебя уже… восемь футов под килем!

— Как попаду в экспедицию?

— Не довольно ли тебе шотландской водички? Не нравятся мне твои глаза.

— Как я попаду в экспедицию?

— У тебя сохранились старые рекомендации?

— Не имею понятия, что это такое, — фыркнул Матье.

— Ладно. Есть человек, который, пожалуй, устроит и бумаги.

— Черт… — Ник шарил в карманах, — табак кончился.

Вуд угостил его сигарой, принялся неловко чиркать картонными спичками, ломая их, и, вероятно, непослушные спички довели бы журналиста до бешенства, если бы Ник не пришел на помощь.

— Куда-то девалась моя зажигалка, — огорченно сказал Вуд. — На прошлой неделе брал интервью у одного дипломата, оставили обедать, развлекся немного, там, должно, и потерял. Я за нее выложил двадцать долларов в Гонконге. А может, и мой слуга украл, да не признается.

Ник не слушал пустую его болтовню, наслаждаясь сигарой.

— Сладко, — блаженно произнес Ник, — давно сигар не надкушивал.

— Так что скажешь?

— Насчет экспедиции? Что-нибудь скажу.

— Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх того, то от лукавого, как поучал Христос, — натянуто рассмеялся Вуд.

— Я все думаю про того беднягу… — молвил Ник, — и не скажу, чтобы очень нравилось…

— Впервые слышу, чтобы кому-то не нравились восемь тысяч и билет до веселого порта, где можно с полным брюхом сидеть на террасе уютного домика, обнимать девочку и любоваться морем, в которое уплывает наемный легион самоубийц.

— Опять? — вспыхнул Ник Матье.

— Извини, сынок, очень уж запали в голову былые приключения капрала из второго батальона в Эль-Маццоне. Недавно о них прослышал. По большому секрету.

— Номер в "Массауа", вы сказали?

— У тебя хорошая память. — Вуд вручил Нику несколько банкнот, взял расписку. — Капля за благоразумие. Море надо заработать. Сделай себя элегантным и валяйся в пансионе до завтрашнего полудня.

— У меня деликатный вопрос, — сказал Ник, — вы кого-нибудь любите всерьез?

Вуд интуитивно почувствовал, что это не шутка, и ответил:

— Женщину, которая меня родила. А что?

— Поклянитесь ею, что не приложили руку к гибели того мастера.

— А… понимаю. Клянусь. Послушай, не бери в голову таких мыслей обо мне. Прямо мороз по коже… Похож я на убийцу?

— Пожалуй, нет, — не сразу сказал Ник, — что угодно, но это, пожалуй, нет.

Ник встал и ушел, покачиваясь как прут на ветру.

Хриплый тотчас же шагнул к Вуду со словами:

— Хозяин, мне полагается пара монет за испорченный зуб.

— Твою рожу трудно испортить. Молись, что выжил. Говорят, этот строптивый малый двумя ударами на полгода уложил в госпиталь задиру Янсена, братца Магды-Луизы, когда тот имел неосторожность зацепить его. — Вуд обернулся к бармену: — Эй, мы уходим! Включай свою шарманку, пусть ребята прибегут и повеселятся!

Папаша Гикуйю поскреб курчавую голову, одернул жилет и робко, боком, волоча ноги, точно на них были свинцовые водолазные калоши, приблизился к журналисту, откашлялся, заинтересовавшись трещиной на стене, и молвил:

— Давно собираюсь просить вас, бвана… в былые времена вы проявили милосердие… всю жизнь с благодарностью…

— Не напрягайся, короче.

— Я боюсь.

— Чего? Пожара в твоем гнездышке?

— Меня не касается, о чем толкуют клиенты, но… если говорить о погоде, атмосферное давление изменилось, и я не хотел бы рисковать. — Губы бармена растянулись в жалкой улыбке.

— Хозяин, он меня раздражает, — подал голос Хриплый, выразительно похлопывая по карману своего пиджака.

— У него вспыльчивый характер, — кивнув на Хриплого, сказал Вуд бармену, — а у меня… ты у меня вот тут, — показал кулак, — со всеми своими потрохами и трогательными воспоминаниями.

— Да, хозяин, — тихо произнес Гикуйю, — виноват.

8