– Успокойтесь! – командным голосом кричала седая дама, но никто её не слушал. – Только успокойтесь! Не разбегайтесь! Держитесь ближе друг к другу!

И Цвай вроде бы слушался её – полз на четвереньках туда, где звучали голоса; и вроде бы не так уж далеко он в первый момент откатился от лагеря, однако рухнувший навес всё никак не попадался на пути. Зато в какой-то момент исчезла твёрдая земля, разошлись под ногами травы со мхами, обнажилась жижа, как язва.

«Конец всему, – пронеслось в голове. – Точно утону».

Он развернулся, рванулся назад, как ему казалось, но провалился ещё глубже. Где-то неподалёку голосил бородач – у него дела шли не лучше. Цвай сам уже не понимал, куда двигается и зачем; сознание застлала паника. Отчаявшись, он закричал что есть сил: «На помощь!» – и тут в свете молнии, в мгновенном озарении, увидел его.

Слау.

На нём была та же дурацкая красная куртка и щегольские сапоги с отворотами, но росту он сделался огромного; чудовищные птицы сидели у него на плечах, а у ног отирались кошки, и хвосты у них были змеиные. Одной рукой Слау поднимал небо выше, а другой отводил в сторону мутный поток воды от единственного более-менее сухого островка – того, где стоял лагерь, а седая женщина с измождённым лицом палила вверх из ружья.

Слау заметил взгляд, усмехнулся уже из темноты:

– И что тебе на месте-то не сидится, парень, – и пальцами взяв Цвая за шиворот, перенёс его в безопасное место.

…каким-то чудом никто не погиб и даже не простудился. Однако возвращались в Поокраинный город в молчании; после смерти, прошедшей так близко, что дыхание её осело инеем у некоторых на волосах, шутить не хотелось, да и любопытство как-то поугасло. Наиболее стойко держалась, как ни странно, обморочная девица; она шла третьей, следом за седой дамой, постаревшей за одну ночь на сто лет. Слау довёл группу до бара на окраине, невозмутимо собрал оплату с тех, кто соизволил её отдать, и ушёл назад, к топям.

Цвай застал его у того самого озерца, которое плавно переходило в Болото. Слау сидел на бережку, закатав штаны до колена, пил пиво и смотрел на закат.

– Чего вернулся, парень?

Помявшись немного, Цвай сел рядом. От волнения сердце колотилось в горле.

– Я тут подумал… – Он невольно скосил взгляд; от голых ступней проводника под водой отходили корни и терялись в мутной глубине. – Я тут подумал, что аттракцион с удильщиками можно усовершенствовать.

– Да ну?

– Есть такие фонарики, они из бумаги, а внутри свеча. В сложенном виде много места не занимают, зато, если свечу поджечь, поднимаются вверх на горячем воздухе… А часть манекенов можно заменить куклами, на которых медики учатся, так правдоподобней выглядит.

– Мыслишь здраво, – хмыкнул Слау. Поболтал ногами в воде; корни всколыхнулись. – А тебе-то это зачем?

Цвай стиснул кулаки, сминая штаны на коленках.

Это был самый скользкий момент в его плане. Даже не потому, что настоящую причину так на словах не объяснишь – про истинные чудеса, которые сами себя охраняют и которыми делиться не хочется, про смысл жизни и прочее. Он-то был уверен, что Слау и так всё понимает без слов.

Но зачем-то просит подтверждений.

«Испытывает?»

– Я. – Цвай осёкся. И тут его осенило: – У меня денег нет. В смысле, пяти тысяч. Может, думаю, отработать? Вам помощники не нужны? Вы же тогда сказали, перед походом: «Пять тысяч или что-то твоё». Вот он я, свой собственный. Ну как, подходит?

Слау расхохотался, а отсмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Почему нет, парень ты явно смышлёный. Поработаешь сезон, а там посмотрим. Что смотришь?

Во рту у Цвая пересохло.

– Ну, это… Если уж вы согласны… Я хотел спросить, ещё с той самой ночи, когда гроза была. Зачем настоящему хозяину топей вот это всё? Фальшивые аномалии, экскурсии, туристы? Я ведь видел проводников в баре. Все, хоть чего-нибудь стоящие – из твоих. И сувениры эти…

Он осёкся.

Слау запрокинул голову. Неподвижные, светлые его глаза были как мутноватая водица в бочагах.

– Если объяснить в двух словах, то вы, люди, как Болото.

Цвай кивнул. Многое становилось понятным – и автомобили с голубятнями в топях, и нарочито фальшивые аттракционы, и нелепый этот наряд…

Чуду нужно нечто его уравновешивающее. Дурная привычка; нелепая привязанность, нечто настоящее за аляповатыми декорациями; тайна.

Люди – как Болото.

А Болото затягивает.

10. Бармен, еще одну