Читаем Зеркала полностью

Инвари молча разглядывал ее. Она была совершенно серьезна, облечена, словно в белую ризу, облаком чисто вымытых и тщательно расчесанных локонов. Инвари обнял ее, зарываясь в них лицом. Они пахли молоком, теплом дома, которого он никогда не знал, утренней свежестью молодых летних лугов и еще чем-то, от чего тоскливо сжималось сердце. Она доверчиво приникла к нему и подняла свои обычно лукавые глазенки. Но сейчас они были печальны.

— Мне кажется, — сказала она, — ты совсем один…

Он вздрогнул. Неужели она почувствовала одиночество, ставшее его попутчиком с того момента, как он переступил Последний порог? Одиночество чужака. Неужели она «услышала» его даже сквозь обычную броню спокойствия и невозмутимости?

— Ну что ты! — ласково произнес он, — Сейчас ты со мной…

— Я с тобой чуть-чуть! — не сдавалась она. — А весь ты где-то далеко, но…, - она нахмурилась, — я пока не вижу — где? Или с кем?

— Как ты сказала? — изумился Инвари. — Не видишь?

— Да, — она уютно устроилась в кольце его рук и застыла, глядя на свинцовую воду. — Когда я вижу человека, я представляю его где-то, как будто рисую. Вот рядом с мамой был колодец без воды, рядом с братом медведь и лисица, а вокруг тебя — темно. Только в уголке, далеко-далече я нарисовала бы…

Она вывернулась, подхватила веточку и, усердно тыкая землю, нанесла на нее шесть точек — четыре ромбом и две позади левого острого угла.

— Вот так…

Из-за зарослей раздался мощный голос Шери.

— Меня зовет брат!

Ангели улыбнулась и, сражая прутиком заросли папоротника, убежала прочь.

Инвари тоже подобрал веточку. Поколебавшись, соединил все звездочки одной линией. Затем с тоской поднял глаза к небу — он еще слабо светился в самой темной части небосвода — им самим придуманный себе талисман. Маленькое нежное созвездие Морской Девы. Он глядел на нее до тех пор, пока небо не посветлело и созвездие не исчезло, словно его никогда и не было. Затем опустил голову на руки. Уверенность снова оставила его. И как это было больно!..

* * *

— Пойдем, прогуляемся по лагерю, — тормошил его Шери. — Ты себя не жалеешь, не ешь вот ничего, зря Гэти готовит, что ли? Я бы за счастье почел такое внимание, а ты…

Инвари поднял на него воспаленные глаза. Пятые сутки он не спал и почти не ел, день и ночь выхаживая последних двух оставшихся в живых следопытов. Третий скончался накануне от заражения крови — усилия Афа и Грозы не спасли и его. Кроме того, Инвари взялся выполнять самую грязную и тяжелую работу в лазарете и исполнял ее с каким-то мрачным остервенением, словно наказывая себя. Свою кучу лапника он перенес под стены сруба и спал на улице, укрываясь только своим плащом и отказываясь принимать приглашения Шери или Гэти перебраться к их кострам. Девушка продолжала дуться на него, но исправно приносила еду и ужасно расстраивалась, видя, как он худеет, бледнеет и ежеминутно изводит себя мрачными мыслями.

Работавшая бок о бок с ним Гроза ни слова не сказала ему в эти дни, стараясь вообще не замечать. Ведьма будто бы безмолвно признала его вину — так, во всяком случае, ему казалось — но не сочла его усилия достаточными и не сделала ни единой попытки помочь. Впрочем, уж в этом-то он не нуждался! Неприязнь между ними, возникшая с первого момента встречи, усилилась, и такие молнии антипатии беззвучно вспарывали воздух, что Аф только качал рогатой головой.

— Идите с ним, Один! — тоном, не терпящим возражений, заявил флавин из дальнего угла лазарета — слух у него был воистину звериный. — Вам, и, правда, пора развеяться. Вы ведь любите лошадей? Так почему бы вам, Шери, не показать ему наш табун?

— Да, пойдем! — оживился Шери. — Гэри обещал тебе коня — вот и выберешь…

Инвари молча кивнул, снял с крюка на стене перевязь со шпагой, и вышел наружу.

День обещал быть чудесным. Ранней осенью порой выдаются такие деньки — с пронзительно голубым небом, ярко желтеющими листьями, кое-где еще зеленой травой. Зрительный мир сужается до трех основных цветов и сотен их полутонов и оттенков и кажется ясным и простым, как детство, и мудрым, как старость. В такие дни хочется геройствовать, дышится этим воздухом легко, и если ты плачешь, то горше этого ничего уже не бывает, но если смеешься — Боги смеются вместе с тобой.

Невозможно было не поддаться очарованию этого дня, как невозможно не пойти на плач ребенка, и Инвари невольно залюбовался живой, почти игрушечной, яркостью утра. Возможно, это был последний солнечный день осени. Но этим он и был особенно ценен.

Обычно молчаливый Шери что-то оживленно рассказывал. Его-то совесть была чиста и спокойна, и он, как ребенок, радовался своей молодости и силе, едва пригревающему солнцу, далекому гомону детей, среди которых слышался звонкий голосок сестры.