Читаем Зазеркалье полностью

По словам Дэна, Николас понял, что Кролик – и его покровитель – разрекламировали новый бой по всему Новому городу как бой, какого никогда прежде не было. Сам Николас был объявлен «единственным из живущих, способным продержаться против Мясорубки три раунда». Что ж, он чертовски надеялся, что действительно сможет не попадаться под жернова противника так долго.

Николас толком не спал с того самого дня, как увидел Хэтти. Каждую ночь он думал о ней, мечтал, как ее печальное лицо озарится улыбкой, грезил, как будет танцевать с ней в тихой-тихой комнате, где можно крепко прижать ее к себе. Когда он пробуждался, у него все болело: разум и тело отчаянно стремились к несбыточной мечте, и Николас ворочался с боку на бок, пока солнечные лучи не проникали в крохотное оконце.

Каждое утро Дэн видел его изможденное лицо и, полагая, будто Николас нервничает из-за боя, потратил немало времени, хлопая его по плечу и заверяя, что беспокоиться не стоит.

Но Николас нервничал вовсе не из-за боя. Его тревожило то, что она может быть там – и увидит, как он проиграет.

Наконец карета добралась до пропускного пункта. Николас думал, что солдаты откроют дверцу и станут расспрашивать пассажиров, но вся процедура была проделана четко и быстро непосредственно кучером. Пара секунд – и они поехали дальше.

– Как ни противно отдавать Кролику должное, но надо признать, что без этой печати на карете мы простояли бы тут гораздо дольше, – сказал Дэн, постучав костяшками по стенке экипажа. – Обычно все совсем не так просто.

Николас ничего не ответил. Он отодвинул занавеску и смотрел в окно. Никогда еще он не видел Нового города так близко.

Конечно, он видел сияющие здания. Однажды, еще мальчишкой, он забрался на вершину стены, которая окружала Старый город. Стоял предрассветный час, и солдаты, патрулирующие стену по обе ее стороны, дремали на ходу. Он проскользнул между двумя охранниками и ловко вскарабкался наверх, находя опоры для рук и ног там, где их, казалось, и не было вовсе. А потом сел, обхватил руками колени и стал ждать, когда взойдет солнце.

Он видел, как первые лучи коснулись крыш Нового города – чистых, аккуратных, ухоженных крыш. Из труб домов, где готовили завтрак, потянулись тонкие струйки дыма, и вскоре до Николаса донеслись ароматы хлеба и жарящегося бекона. Голод безжалостно вгрызся в кишки: у Бесс в последнее время было мало работы, поэтому и еды у них было мало – совсем недостаточно, чтобы насытить растущего мальчишку.

Из домов выходили люди, в которых Николас тут же опознал слуг (у них не было того надменного вида, который мальчик однозначно связывал с богатством). Слуги принимались наводить лоск на окна фасада, готовить экипаж для своего хозяина или подметать дорожки.

Это впечатлило Николаса больше всего – в Новом городе настолько чисто, что люди подметают даже общественные тротуары. Не то чтобы там действительно было что подметать – ни битых бутылок, ни окурков, ни оберточной бумаги из-под рыбы, ни луж крови, которые нужно убрать до начала рабочего дня.

Потом один из солдат поднял голову, заметил его и крикнул, чтобы он слезал со стены. Николас послушался и попытался отскочить прежде, чем охранник его сцапает, однако солдат оказался проворнее и поймал его за шиворот. Гад разбил мальчишке губу и поставил фингал под глазом, но Николас отомстил: качнувшись вперед, он притворился, что у него кружится голова, и вцепился в ногу постового. Солдат с отвращением отпихнул сопляка, но Николас уже выудил из его кармана пару монет.

И убежал – с заплывшим глазом, кровоточащей губой, зато сразу отправился в булочную, и купил целую буханку хлеба, и съел ее всю, сам, тут же в переулке, прежде чем отправиться домой к Бесс. Вторую монету он приберег на следующий раз, когда в доме снова не будет еды.

В тот день Николасу исполнилось шесть.

Теперь ему почти восемнадцать, он мужчина, а не мальчик. Но, глядя на чистые улицы, сияющие дверные ручки, элегантных прогуливающихся людей, он чувствовал все тот же гложущий голод и понимал, что никакого отношения к еде голод этот не имеет.

Казалось бы, это совсем немного – иметь возможность поесть, когда ты голоден, или пройтись по улице, не вдыхая вони падали.

«Эти люди, которые живут здесь, знают, что Старый город – ужасное место. Такое ужасное, что они даже не глядели бы на него, если бы могли. И все равно они оставляют нас жить там. Даже не пытаются помочь».

Он отвернулся от окна и задернул занавеску.

Карета свернула раз, другой, потом замедлила ход и остановилась. Николас услышал, как кучер спрыгнул с козел. И тут же, не успел Николас потянуться к ручке, открылась дверь.

– Джентльмены. – Кучер кивнул им, приглашая выйти.

Нужно отдать ему должное – кучер произнес слово «джентльмены» так, будто именно это и имел в виду.