Читаем Завтрашний ветер полностью

Конечно, я бы мог сказать ему, что, как снасть тонка ни будь, Гниловод потому Гниловодом и называется, что весь водорослями зарастает, вода цветёт, а глубина только здесь, под самым этим берегом. И потом, у меня место подкормленное — сюда рыба собирается. Он для забавы ловит, а я — для продажи… Но я ничего этого не сказал.

— Ты на что ловишь? У тебя, наверное, червяк какой‑нибудь особый?

— Особый, особый, — пробормотал я в ответ, вытаскивая большую краснопёрку.

Тут рыболов совсем огорчился. Треща ветками, он прошёл к своему месту, с шумом смотал удочки и побрёл к своей палатке.

Я‑то знал, что он прибежит сюда, на моё место, как только я уйду. Но будет уже поздно: часам к девяти клёв замрёт…

Солнце стояло уже высоко, когда, проплыв из Гнило- вода в Казак, я подгребал на своей лодке к пристани нашего посёлка.

Пристань под кручей маленькая, но знаменитая из‑за ГЭС. Здесь все пароходы большие останавливаются: и «Ракеты» на подводных крыльях, и рейсовые дизель–электроходы.

Сейчас у дебаркадера было пусто.

«Михаил Калинин» давно уже ушёл вниз по реке, а «Ракеты» ещё не было. Она приходит снизу ровно в одиннадцать тридцать дня.

Я привязал лодку к свае между дебаркадером и причалом, где стоят досаафовские лодки, яхты и катера, взял свой улов, нанизанный на тонкий ивовый прут, и заспешил скорей на базар.

Летом базар начинается рано — в шесть, а то и в пять утра, а к одиннадцати–двенадцати ни продавцов, ни покупателей уже не найдёшь, разве что какая‑нибудь старушка торгует семечками или малиной.

Когда я поднялся от причала по лестнице на кручу и прошёл через парк на главную улицу, чтобы свернуть к базару, я увидел очень странного человечка.

Это был низенький, косматый старик с ведёрком, большой малярной кистью и какой‑то дырявой бумагой. Он быстро семенил впереди меня, время от времени наклонялся, расстилал поперёк тротуара свою бумагу, макал кисть в ведёрко и проводил ею по бумаге. Потом вместе с бумагой, ведёрком и кистью бежал дальше, а на тротуаре оставалась надпись огромными белыми буквами:

Что за цыгане? Почему они приехали именно к нам? И что теперь делать? Никаких объяснений больше не было, а только через каждый квартал красовались мокрые, белые, вкусно пахнущие свежей краской буквы:

До того всё это было чудно и непонятно, что я всё шёл и шёл за косматым старичком. Мне почему‑то показалось, что с этого дня всё вдруг переменится… Так я дошёл почти до самой гостиницы и оказался совсем в другом конце посёлка — возле своего дома!

У подъезда гостиницы стояли какие‑то автобусы, грузовики и автофургоны. Возле них суетились, разгружая непонятные ящики и приборы, люди в комбинезонах. Ещё не хватало встретить здесь мать!

Я опрометью бросился обратно.

…На базаре ещё было немного народа. Даже в рыбном ряду виднелись два человека: тётка с копчёным рыбцом и старик Таточенко с корзиной варёных раков.

Я занял место поближе к тётке, потому что боюсь старика.

У него эти раки только для видимости. На самом деле он всегда продаёт крупную рыбу: сомов, судаков, лещей… Только никто не видел, как он их ловит, ни один инспектор рыбоохраны. Даже я не видал.

Мне старик Таточенко не нравится. Почему — не знаю.

Тётка и старик Таточенко покосились на моих окуней, леща и краснопёрку. Старик ничего не сказал, а тётка сразу спросила, будто невзначай:

— Хлопчик, почём торговать будешь?

А я и сам не знал почём. Мне так есть захотелось, что я за кусок хлеба с салом всё бы отдал.

А тут ещё неподалёку у базарных ворот друг против друга стояли две продавщицы. Одна с белым ящиком, другая — с жёлтым.

Та, что с белым, как нарочно, всё время выкрикивала:

— А вот пирожки горячие с мясом! С мясом пирожки!

Та, что с жёлтым, тоже не молчала, а перебивала её тонким голосом:

— Граждане, берите мороженое, а то уйду! Сливочное! Крем–брюле!

Мороженое у неё время от времени покупали, но она почему‑то никуда не уходила.

Сейчас бы штук пять пирожков горячих с мясом, по десять копеек штука, да заесть их тем же крем–брюле!.. Но в кармане было только двадцать пять рублей царскими деньгами.

Считанные покупатели, как назло, тёрлись вокруг овощного и фруктового рядов, где высились горками помидоры и молодая картошка да черешня с клубникой.

Солнце стало припекать. Вчерашние царские деньги, непонятные цыгане — всё это начало путаться в голове. Я понял, что хочу спать. Но есть хотелось всё‑таки сильнее. И я начал тоже выкрикивать:

— Рыба! Кому свежую рыбу?!

В это время к базару на велосипеде подкатил одноногий почтальон дядя Яша, который ещё и по всему посёлку объявления развешивает. Вот и сейчас, ловко спрыгнув с велосипеда, он вынул из‑за пазухи большой, свёрнутый в трубку плакат и прижал его кнопками к раскрытым базарным воротам.

Продавщицы на минуту перестали кричать про пирожки и мороженое и уставились глазами в плакат.

Дядя Яша уехал.

«Наверное, про цыган написано», — догадался я и снова закричал:

— Рыба! Кому свежую рыбу?!