Читаем Завтра как обычно полностью

— Да хватит тебе прыгать, — негромко и скучно сказал Сорокин. — Об твою морду прикуривать можно.

Пока, не жалея своего здоровья, Юсуф-ака разыгрывал представление, из синей его будочки выскочил мальчишка лет десяти и побежал в сторону цветочных рядов.

— Самиг, — сказал я милиционеру, — ну-ка, проводи мальчика. За цветочными рядами здесь ежедневно собирался небольшой толчок — продавались поношенные вещи, старушки стояли с вязаными детскими чепчиками и носочками. Мальчик мог побежать в сторону толчка совсем не зря. И действительно, минут через десять Самиг привел высокую черную старуху с огромной, набитой до отказа сумкой. Старуха останавливалась на каждом шагу и отчаянно материла Самига. Увидев ее, Юсуф-ака сник и разом перестал жаловаться на высокое давление. В сумке у старухи обнаружилась кофта Рафиковой жены и две хрустальные вазы. Третью старуха успела загнать за шестьдесят рублей… Словно очнувшись, Сорокин оторвал взгляд от стены: — Так что, Саша, к концу катим?

— Да, Юра. Скоро составлю обвинительное заключение. Я ведь, собственно, сегодня приехал только, чтобы узнать — кто этот второй с тобой был, алкаш тот?

— Ой, Саша, и охота тебе сто раз об одно колотиться! — весело воскликнул он. — Я тебе, как брату родному — не знаю — говорю! Первый раз видел. Алкаш и алкаш. В долю вошел. Тихий такой, глазки масляные. Может, покуривает чего нехорошего, не знаю… Ме-едденный такой, снулый…

— Что, и не называл себя, для знакомства? Сорокин взглянул прямо в глаза мне, открыто, искренне:

— Да, называл, вроде, я не помню. Толик, что ли… или Боря… И продолжал смотреть в глаза.

— Ну, ладно, — я закрыл «дело».

— Что новенького, Саша?

— В каком смысле? — спросил я.

— В глобальном. Что новенького в мире… в литературе, например. Что «Иностранка» печатает? Я подпер голову кулаком и взглянул па него с любопытством.

— В «Иностранке» новая повесть Маркеса.

— А что Маркес!.. — он пожал плечами. — Все с ума посходили. — Маркес, Маркес! Этнографический писатель. Этнография плюс патология. Если хочешь знать, у Амаду есть вещи в сто раз значительнее. Он сидел в непринужденной позе, рассуждал о прозе Амаду и стряхивал на пол камеры пепел с сигареты — руки у него были сильные, большие, красивой лепки. Я перевел взгляд с его рук на стены, крашенные темно-зеленой краской, на зарешеченное окошко под потолком и даже головой тряхнул, — таким нелепым показался мне этот разговор здесь.

— Так теперь когда тебя ждать, Саша?

— В среду, наверное…

— В среду, да? В среду… Долго… — он вздохнул, поскреб короткую щетину на затылке и с хрустом потянулся. Я вышел в коридор и крикнул прогуливающейся Наташе, чтоб забрала Сорокина. На дворе старая кляча Изольда все так же стояла, смиренно потупившись и вяло дергая хвостом.

— Сахару нет, — сказал я ей. — Забыл привезти. Сигаретой же тебя не угостишь. Изольда переступила с ноги на ногу и отвернула морду. Я сидел и ждал автобуса на крашеной лавочке, в тени под старым ясенем. Я всегда сидел здесь после допросов. Посидишь так, посмотришь, как по крыше тюрьмы прыгает живая птичка — и глядишь, отпустит тебя немного, пройдет это странное отупение, онемение души. «Этнография плюс патология», — вспомнил я.

«Дед прав, — подумал я, — мне нужно устраиваться юристом в какой-нибудь пищеторг, для пущей сохранности моей нежной души… Гришка выбил бы из этого Сорокина все, что нужно». Было пасмурно, небо набухало, как тесто в кастрюле — вот-вот вывалится через край.

Сегодня я оставался дежурить. Вечером, после комсомольского собрания, мы с Григорием заперли сундук с «вещдоками», потом заперли кабинет и пошли по нашему длинному коридору. Здесь мы должны были расстаться, мне лежал путь в дежурку, а Григорию — в лоно семьи. Но он вдруг придержал меня за плечо и сказал:

— Сань, пошли поужинаем в «Ветерке»? Можно было бы изобразить удивление по поводу ужина в «Ветерке», в то время как дома Григория сейчас наверняка дожидаются какие-нибудь голубцы или борщ. Но я удивления изображать не стал. Потому что, наверное, наступил сегодня момент, когда Гришку «приперло». Это уже несколько раз на моей памяти случалось, и тогда мы с ним шли ужинать в «Ветерок», и брали там выпивку и сидели долго, до закрытия.

— Гриш, мне же сегодня дежурить.

— Мы недолго, хрыч, — сказал он и сжал крепко мое плечо. — Ты успеешь. А? — Круто, видимо, его прижало… И мы пошли в «Ветерок». Сели за столик почти у двери, подальше от эстрады, потому что по опыту знали, что через часок-полтора сюда нагрянет ухватистое трио с хорошо сохранившейся бабушкой-солисткой, которая будет оглушительно страдать в микрофон, и тогда уже ни поговорить, ни послушать друг друга… Мы заказали по сто водки, салат и бифштексы, потому что у нас не густо было в этот вечер — у меня трешка, да у Гриши пятерка с мелочью. Официантка записала заказ тонким карандашом в блокнот, как какая-нибудь юная журналистка, и метнулась дальше вдоль столиков. Гриша не торопился. Мы закурили, поговорили о Сорокине.

— Гришка, — спросил я. — А отчего Сорокин такой веселый, такой спокойный сейчас? Не то, что в первые дни…