Читаем Завтра как обычно полностью

— Уходи! — горько усмехнувшись, повторил он. — А Аленка? Я сам без отца рос, знаю, как это сладко. Если б не Аленка… Вчера я ее спать укладываю, а она мне говорит: «Папа, когда ж мы с тобой пойдем в парк, погуляем и я спрошу тебя, почему листья падают? Должен же иногда человек поговорить с папой…» А я к окну отвернулся, в горле комок и ничего сказать не могу.

А то еще в последнее время я потихоньку привык к мысли, что у меня двое детей. Покупаю для Аленки карандаши и для Ваньки, обязательно такую же коробку. К лету собирался ей двухколесный велик купить, так теперь, думаю, и Ваньке велик нужен. Он же пацан, ему это дело до зарезу… Я представил себе, как Галя сейчас ждет его дома. То выходит на балкон, то прислушивается к шагам на лестнице. Я представил себе ее напряженное лицо и нервно сплетенные руки. И подумал вдруг — а что вечерами делает Лиза, одна, с Ванькой? Ждет утра, когда увидит своего Григория?.. Одна ждет вечера. Другая — утра.

— А ты? — спросил Гришка. — Вот тебе, Сань, отца часто не хватает?

— Не знаю, — я пожал плечами, — я как-то спокойно отношусь к отцу, как к знакомому. Он ведь почти сразу женился после маминой смерти. Ну и мы никто его не осуждали — ни я, ни Ирка, ни баба с дедом. А что ему? Он тогда молодой еще мужик был. Он в Волгограде живет, у него еще дочь есть, от второго брака. Понимаешь, сестра моя родная. А я этого никак ощутить не могу.

— Переписываетесь? — спросил Григорий.

— С праздниками друг друга поздравляем. Вообще, он приглашал приехать. А что? Вот соберусь летом, возьму Маргариту и съезжу. Все-таки внучка ему родная, пусть посмотрит. Гришка опять горько усмехнулся, отломил кусочек хлеба, хотел что-то сказать, но не сказал, только рыжие его роскошные усы задвигались над жующим ртом.

— Ну, пошли? — спросил я.

— Хоть бы меня пришил кто из наших клиентов, — не поднимаясь и не глядя на меня, тихо проговорил он.

— Молчи, дурак! — прикрикнул я, и тут с эстрадки вдарило буйное трио, и поднесла микрофон к вишневому рту бабушка-солистка, вся переливаясь змеиными чешуйками на платье. Дольше здесь не имело смысла задерживаться. И мы с Григорием поднялись и вышли. Темнело. Ветер гонял по асфальту большой сухой лист. Искореженный и твердый, лист застревал под скамейкой, закатывался за телефонную будку и замирал там. Но ветер снова и снова, с какой-то увлеченной ненавистью выволакивал его из укрытия и гнал, как перекати-поле, по асфальту, дальше, дальше.

— Ты бы зашел когда-нибудь, — попросил Гришка. — К тебе Галя прекрасно относится, спрашивала, почему не приходишь. Посидели бы, потрепались… «Потрепались… — подумал я. — Нет, Гриша, не приду я. К тебе прийти — так это ведь в Галино лицо смотреть надо. А как смотреть?» К остановке подкатил «Икарус», медленно с шипением отворил двери.

— Твой автобус, езжай, — сказал я. Григорий впрыгнул на заднюю площадку и стоял там — огромный, красивый.

— Зашел бы. В субботу, — сказал он. — А, хрыч? Двери захлопнулись, и «Икарус» медленно пополз по дороге. Я видел, как Григорий качнулся в заднем, ярко освещенном окне, и ухватился за поручень.

В дежурной части уже сидели инспектор Аршалуйсян и сержант Ядгар — застенчивый, маленький и очень вежливый человек. В детстве Ядгар был беспризорником, и, может быть, поэтому ходил всегда осторожно ступая, слегка враскачку, вытянув шею, словно что-то высматривая, вызнавая. Посмотришь на него — Ядгар всегда «на стреме».

— Саша, где гуляешь? — строго спросил Аршалуйсян.

— Извините, Георгий Ашотович. Были вызовы?

— Два убийства и ограбление банка, — так же строго и спокойно проговорил Аршалуйсян.

— Шутит, — поспешно вставил Ядгар, застенчиво улыбаясь. Ворвался буйный, как всегда, Гена Рыбник — дежурный инспектор угрозыска, с оперативным саквояжем. Гена Рыбник держал в горах пасеку, и время от времени его физиономия видоизменялась — то бровь опухнет, то щеку раздует, то нос разнесет. Его спросишь: — Гена, что с тобой? Он вихрем проносится мимо, на ходу небрежно роняя:

— А! Пчелка! Гена влетел в дежурку, бросил саквояж на стул, сам хлопнулся на соседний.

— Гена, что со щекой? — сочувственно поинтересовался Ядгар.

— А! Пчелка! — махнул рукой Гена. — Что вызовы, были?

— Два убийства и ограбление банка, — спокойно и строго повторил Аршалуйсян. И опять Ядгар, не дав Гене дернуться, поспешил успокоить:

— Шутит.

— Хоть бы новенькое чего придумали, Георгий Ашотович, — ехидно сказал Гена.

— Не могу, дорогой. Толчок требуется, — невозмутимо отвечал Аршалуйсян. — Жду, когда пчелка укусит… куда-нибудь. Я стоял у окна и думал о Григории. Я знал его жену, Галю, знал Лизу, знал Аленку и Ваньку, и думал, как это мучительно, что никогда на свете, ни в какие счастливые будущие времена, если они, конечно, настанут когда-нибудь, так и не состоится счастья для всех разом.

— Разве это оперативный саквояж? — восклицал за моей спиной Гена Рыбник. — Это же хреновина, здесь нет магнитной палочки! Аршалуйсян останавливал его трескотню. Поднимал указательный палец и говорил торжественно: