— За что вы так его ненавидите?

— За что ты так его любишь? Разве не он приказал сжечь твою деревню?

— Да, но без злого умысла — работа такая.

— Работа? А не он ли уже на следующий сезон перепродал разрешение на разведение рыбы соседней деревне, и сам набил карман?

Канья умолкает. Наронг примиряюще говорит:

— Извини, но тут уже ничего не поделаешь. Мы уверены, что преступление совершил он, а дворец дал нам право решить эту проблему.

— Как решить? Бунты поднять? — Она в сердцах смахивает со стола газеты. — Город сжечь? Прошу вас, не надо. Я докажу, что Прача не подсылал пружинщицу. Я смогу вас убедить.

— Ты слишком заинтересована и к тому же служишь обеим сторонам.

— Я служу королеве. Дайте мне возможность недопустить этого безумия.

Снова молчание.

— Даю три часа. До заката не успеешь — уже ничем не помогу.

— То есть пока подождете?

Канья почти видит улыбку возле трубки на том конце провода.

— Подожду.

Щелчок, разрыв связи, и она снова одна в кабинете. На стол присаживается Джайди.

— Очень интересно. И как ты докажешь невиновность Прачи? По-моему, ясно, что он-то и подослал пружинщицу.

— Чего ради вы меня преследуете?

— Ради санука. Очень весело смотреть, как тебя кидает между двумя хозяевами. — Джайди бросает на нее пристальный взгляд. — А почему ты так беспокоишься за генерала? Ведь не он твой настоящий начальник. — Канья с ненавистью смотрит на призрака и показывает на разбросанные газетки. — Всё как пять лет назад.

— Да, как с Прачей и премьер-министром Суравонгом — Двенадцатое декабря, толпы народа… Так, да не так — в этот раз против нас пошел Аккарат.

Снаружи трубит мегадонт.

— Слышала? Вооружаемся, — с довольным видом заявляет Джайди. — Два старых быка решили затеять драку, и ты их не остановишь. Да и непонятно, зачем ты хочешь им помешать — Прача с Аккаратом уже много лет точат друг на друга зуб, грязью поливают. Так давай поглядим на хорошую схватку.

— Тут не ринг.

— Это верно. — На мгновение его улыбка делается грустной.

Канья задумчиво разглядывает газеты и записи, которые подтверждают ввоз пропавшей пружинщицы: приехала из Японии на дирижабле как секретарь…

— …и убийца, — встревает Джайди.

— Замолчите. Не мешайте.

Пружинщица из Японии, хлам, больше не нужный островному народу…

Канья вскакивает, одной рукой торопливо засовывает пружинный пистолет в кобуру, другой собирает бумаги.

— Куда ты?

Она бросает на Джайди хитрый взгляд.

— Скажу — испорчу санук.

Пхи бывшего капитана ухмыляется.

— А ты начинаешь постигать суть.

36

Толпа вокруг Эмико все больше, все плотнее, спрятаться негде, ее вот-вот заметят.

Первая мысль — прорубить себе дорогу, вступить в схватку за жизнь, хотя ясно, что перегрев произойдет раньше, чем впереди возникнет свободное пространство.

«Я не умру, как собака. За мою жизнь заплатят кровью».

Она не дает панике взять верх и думает, как быть. Мимо — поближе к листовке — лезут новые и новые люди. Эмико в ловушке, хотя пока ее не замечают. Если не двигаться… От такой давки есть своя польза — пальцем не шевельнуть, не то что выдать себя случайным дерганым движением.

«Медленно. Осторожно».

Прислоняясь к стоящим вокруг, она постепенно проталкивается прочь от столба, а сама изображает убитую горем: голова поникла, плечи вздрагивают от рыданий. Глядя под ноги, Эмико осторожно протискивается вперед. Наконец толпа редеет. Люди сидят на земле небольшими группами, плачут, смотрят вокруг пустыми глазами. Их даже немного жаль; она вспоминает день, когда Гендо-сама взошел на борт дирижабля, сказав, что поступил с ней очень гуманно, хотя и выбросил на улицы Крунг Тхепа.

«Соберись!» — зло командует себе Эмико. Надо спрятаться, дойти до безлюдного места и ждать темноты. «Твое описание — на каждом фонарном столбе, на каждой стене, даже под ногами. Бежать некуда». Она успокаивает себя: сейчас главное — дойти до переулка, затихнуть и придумывать, как быть дальше. Эмико, уперев взгляд в землю и старательно изображая горе, осторожно шагает вперед.

— Ты! Иди сюда!

Девушка замирает на месте, медленно поднимает голову, видит рассерженного человека, который машет ей рукой; она хочет что-то сказать, но тут слышит за спиной еще чей-то голос:

— Чего надо, хийя?

Мимо пробегает юноша: на голове желтая повязка, в руке кипа листовок.

— Это у тебя там что?

Пока они кричат друг на друга и показывают, кто тут главный, на скандал стягиваются зеваки; некоторые, решив, на чьей будут стороне, подбадривают выкриками.

Чувствуя поддержку, тот, что старше, отвешивает молодому затрещину, хочет сорвать с его головы желтую повязку.

— Ты — не за королеву! Предатель! — Потом выдергивает из рук листовки, швыряет их на землю и топчет. — Иди отсюда! И забери с собой это вранье своего генерала-хийи!

Одна из бумажек пролетает мимо, и Эмико успевает заметить карикатуру: довольный Аккарат, пожирающий Большой дворец.

Юноша собирает листовки и убеждает противника:

— Ничего не вранье! Аккарат хочет убрать королеву, неужели не понятно?

Его тут же освистывают. Но не все. Тогда, встав спиной к сопернику, молодой человек говорит толпе:

— Аккарат жаждет власти! Аккарат всегда хотел…