Читаем Защитительная речь полностью

Стоит ли говорить, что я перестал петь в хоре, отказался от посещения вечерних курсов и секции туризма. Наталкиваясь на свое младенческое фото, я отводил взгляд, но безуспешно, ибо куда бы я ни глядел во владениях Дюделера, я всюду видел себя. Возможно, мои коллеги да и прочие служащие Дюделера заметили мое угрюмое настроение, а может быть, любое отличие, теряя новизну, переходит в свою противоположность, представляясь смешным и ничтожным, возможно, далее, что подействовали обе эти причины в сочетании с третьей, мне неизвестной; так или иначе взгляды, которые я теперь на себе ловил, под огнем которых проходил, от которых бежал, были пропитаны насмешкой, добродушной или злой. "Младенчик, вечный младенчик!" - безмолвно дразнили меня эти взгляды. И разве сам я внутренне не признавал их правоту? Постоянные встречи с самим собой были бы мучительны даже и без этой лжи, вопиющей с моего фото, но последняя все усугубляла; преследуемый самим собой, я томился весь свой рабочий день, чтобы поскорей бежать с территории Дюделеров домой, но и там меня подстерегали дюделеровские продукты с моим изображением; безвозвратно минули те времена, когда в любой отлучке я тосковал по державе Дюделеров и жаждал скорейшего возвращения. Я мог бы, конечно, поделиться своими переживаниями с женой, но воздерживался, боясь, что она не поймет меня, я воспринимал ее как живой упрек: ведь тогда в подвале, среди размокшей штукатурки и картофельных ростков, я уже распознал ее несостоятельность и мог бы предугадать возможные последствия, которые потом столь губительно сказались на нашем малыше; порой я был близок к тому, чтобы открыться матери, но перед ней я всякий раз чувствовал себя ребенком и все еще ощущал ее смущение во время разговора о происхождении дюделеровского рекламного младенца; лишь изредка, когда она с моим незадавшимся, вечно орущим сыном на руках взглядывала на меня с состраданием, мне чудилось, что она молчаливо жалеет меня. Итак, прибежища надо было искать где-то еще, но где? Даже если просто бродить по городу, по этому городу - резиденции фирмы Дюделеров, на каждом шагу тебя подстерегает дюделеровская реклама: на стенах, на тумбах огромные рекламные плакаты "Молоко для новорожденных Дюделера", "Цитрусовое молоко Дюделера", и в центре каждого из них на привычном голубом фоне мое младенческое фото, чудовище, огрубленное гигантским увеличением с сеткою растра розовато-телесного цвета. Я страдал, проглатывая свое страдание вместе с образцовыми дешевыми обедами в прекрасно оборудованной столовой Дюделера, где все тот же я в виде младенца смеялся своим издевательским смехом; я едва мог дышать в этом пропитанном молочными испарениями воздухе, который я так любил прежде: молоко стало ложью, молоко стало ядом, я вспоминал свои детские встречи со злым, ядовитым молоком - гриб ложный рыжик, траву молочай; вспомнив о ложном рыжике, я подумал о доброй крови, подумал иначе, чем раньше. Мне казалось, что теперь я понял причину отцовского гнева ему-то было известно, что образцовый рекламный младенец Дюделеров собственная его плоть и кровь, и он, верно, чувствовал себя одураченным, мучился этим, а потому избегал причины своих мук или гонялся за мною с тростью; позже я отказался от этой мысли: во-первых, отец знал, что делал, продавая мое фото Дюделеру, а, во-вторых, в те далекие дни, когда отец служил в фирме, ни продукция Дюделеров, ни их реклама еще не достигли столь чудовищных размеров. Зато я теперь стал ненавидеть отца, продавшего мое фото, и одновременно, сам уже тридцатилетний, чувствовал себя своим отцом, ненавидя себя, младенца; путаница эта преследовала меня и во сне, где отцы с дюделеровым лицом гонялись за ненавистными младенцами с лицом отца, к великому сокрушению моей юной пышнотелой матери с доброй грудью кормилицы.