Ни один предатель не поднимет против него знамени, ибо Аллах пошлет ему уничтожение через какого-либо своего верного почитателя, подобного Абу Таглибу. Ни единому неправому делу не будет надежды на осуществление, ибо Аллах сведет его на нет руками самого преданного из своих слуг. Аллах сказал о своих слугах, желая сделать свое воинство победоносным, а вражеское — уничтожить и установить свою правду для тех, кто ее заслуживает: „...чтобы погиб тот, кому должно погибнуть, при явных знамениях, и остался бы в живых тот, кому должно жить, при явных знамениях. Ведь поистине, Аллах — слышащий, знающий!"[46] и „Аллах вернул тех, кто не веровал, с их гневом, не получили они добра", кроме как от него — да охранит его Аллах! — „уверовавших же Аллах защитил в бою, Аллах — мощен, велик"[47].

Да позволит Аллах нашему господину вкусить от Его милостей, да удвоит Он их, даруя благоденствие через него и его рукой, да приведет его к счастью и благополучию, да уничтожит его врагов и клеветников, да удовлетворит его желания духовные и земные, да не лишит его одеяния своих милостей, да сохранит его народ, храня его, да отведет дурной глаз от его государства и да укрепит основы государства его властью! Счастлив тот, кому довелось ему служить, кому даровано его расположение, и несчастен тот, кто не ищет у него защиты, не стоит в его тени и не разделяет его общества. Аллах — его друг, покровитель и защитник. Он защищает ислам и его приверженцев, продлевая дни его жизни, и благодетельствует им, охраняя его душу. Его нам довольно, и на Него можно положиться!”

Рассказы о людях с цепкой памятью

(2, 70, 135) Вот что рассказал мне мой отец со слов Абу Абдаллаха аль-Муфаджжи:

— Я читал, — говорил он, — Абу Мухаммаду аль-Касиму ибн Мухаммаду аль-Кархи длинный панегирик, в котором воспевал его. А когда я кончил, его сын Абдаллах Джафар ибн аль-Касим вышел из-за влажного занавеса, который висел в середине зала, где мы находились, для охлаждения воздуха, и сказал: “Шейх, и тебе не стыдно воспевать нас стихами, которые не ты сочинил, хоть ты на это и претендуешь?!”

А я тогда не знал о его способности мгновенно запоминать все что угодно и стал возражать и клясться, что никто до меня этих слов никогда не произносил. “Хвала Аллаху, — ответил он, — я выучил это с таким-то школьным учителем столько-то лет назад”. И он стал декламировать поэму и дочитал ее всю до конца, не упустив ни бейта, хотя их было более пятидесяти.

Я ужасно смутился и, не зная, что ответить, начал клясться, что разведусь со своими женами и отпущу на волю своих рабов, если эти стихи сочинил не я, и что я не знаю, откуда они попали к нему. В конце концов аль-Касим пожалел меня и сказал: “Не беспокойся! Я знаю, что ты говоришь правду. Просто мой сын, когда слышит какую-нибудь поэму, с первого же раза запоминает ее, какой бы длинной она ни была”. Он наградил меня, и я удалился.

(2, 73, 140) Мне рассказал мой отец, что, когда ему было пятнадцать лет, он слышал, как его отец декламировал часть длинной касыды Дибиля, в которой тот восхвалял йеменитов и перечислял их подвиги, сравнивая их с деяниями низаритов, которые восхвалял аль-Кумайт. Вот первый бейт этой поэмы:

Мой отец рассказывал:

— Вся поэма состоит из шестисот бейтов. Я очень хотел ее заучить, потому что в ней перечислялись подвиги йеменитов, моих предков, поэтому я попросил его дать мне эту касыду, чтобы я мог заучить ее на память. Но отец отказал мне, а когда я стал докучать ему своей просьбой, он сказал: “Я представляю себе, как ты возьмешь эту поэму, выучишь с полсотни или сотню строк, а потом отбросишь книжку, так ее истрепав, что я больше не смогу ее читать”. Я ответил: “Пожалуйста, дай мне эту поэму!”

Тогда отец дал мне книжку, но слова его запали мне в душу, поэтому я вошел в ту комнату его дома, которая была отведена для меня, уединился в ней и предался заучиванию поэмы, проведя за этим занятием весь день и всю ночь. К утру я знал ее наизусть. Во время обычного утреннего посещения покоев отца я сел перед ним и он спросил меня, какую часть поэмы я успел заучить. “Всю”, — ответил я.

Отец подумал, что я его обманываю, и сердито потребовал книжку. Я вынул ее из рукава, а он открыл ее и следил по тексту, пока я не продекламировал более сотни бейтов. Тогда он перевернул несколько страниц и сказал: “А теперь почитай отсюда!” Тогда я прочел около сотни бейтов из последней части. Пораженный моей памятью, отец обнял меня, поцеловал в голову и в глаза и велел никому об этом не рассказывать, ибо, как он сказал, опасался дурного глаза.