Аль-Мутаваккиль решил, что она предназначена ему в подарок, и восхитился ею. Но Бохтишо сказал: “Не спеши, господин, сначала посмотри, что там внутри”. Халиф открыл чернильницу, и вынул из нее ложечку, вырезанную из рубина. Мы были ослеплены ее сиянием и поражены и пришли в замешательство, а халиф был потрясен. Некоторое время он молчал, дивясь и размышляя, а потом сказал: “Клянусь Аллахом, Бохтишо, я никогда не видел ничего подобного ни среди моих сокровищ, ни среди сокровищ моих предков и никогда не слышал, чтобы у кого-нибудь из Омейядов или у правителей других стран была подобная драгоценность. Откуда она у тебя?”

Бохтишо ответил: “О таких вещах не спрашивают! Я подарил тебе диковину, и ты сам признаешь, что она прекраснее всего, что тебе довелось видеть или о чем тебе приходилось слышать. Ты не имеешь права больше ни о чем расспрашивать”.

Халиф стал заклинать его своей жизнью, прося рассказать об этой вещице, но он отказывался, пока халиф не повторил свое заклинание многократно и сказал: “Горе тебе! Я столько раз заклинал тебя своей жизнью рассказать мне об этом, а ты все отказываешься, и это после того, как ты подарил мне такую неслыханную драгоценность!”

Тогда Бохтишо сказал: “Хорошо, мой господин. В юности я сопровождал моего отца Джибрила ибн Бохтишо в дом Бармекидов, поскольку он тогда состоял при них врачом и они никого другого не приглашали и никому другому не доверяли. Он мог входить в их гаремы, и они не боялись показывать ему своих женщин. Однажды он отправился к Яхье ибн Халиду, и я пошел с ним. Когда он уходил, к нему подошел евнух и повел его в покой рабыни Яхьи, Дананир. Я вошел с ним, и мы очутились в огромном зале, где за опущенным занавесом сидела девушка. Она жаловалась на какой-то недуг. Отец посоветовал кровопускание, но он обычно не делал этого сам, а приводил с собой ученика, который все исполнял. Плата за кровопускание была пятьсот динаров. В этот раз отец поручил сделать эту операцию мне. Девушка протянула руку из-за занавеса, и я сделал ей кровопускание, и она тут же дала мне пятьсот динаров, и я их взял.

А мой отец сидел и ждал, когда принесут вина, чтобы она выпила его при нем, и гранаты, которые он советовал ей поесть. Все это принесли на большом закрытом подносе, с которого она взяла то, что хотела. Когда поднос уносили, не закрыв его, мой отец, увидав его, попросил евнуха поднести его к нему, что тот и сделал. Среди прочих вещей там была чаша с зернышками граната и ложечка. Увидав это, мой отец воскликнул: „Клянусь Аллахом, я никогда не видел ни подобной ложечки, ни подобной чаши!”" Тогда Дананир сказала: „Возьми их, Джибрил, заклинаю тебя моей жизнью!" Он взял и собрался уходить, но она сказала ему: „Ты уходишь, а во что ты положишь эту ложечку?" Он ответил: ,,Я не знаю". Она сказала: „Я дам тебе футляр к ней". Он ответил: „Если тебе будет угодно!" Она сказала: „Принесите мне ту чернильницу!" Эту вещицу принесли, и отец положил в нее ложечку, а потом спрятал в рукав подарки и мы ушли”.

Аль-Мутаваккиль сказал: “Чаша, от которой эта ложечка, наверняка очень дорогая. Скажи мне, заклинаю тебя своей жизнью, что с ней стало?” Отец смутился и долго отказывался отвечать, пока халиф не повторил свое заклинание многократно. Отец сказал: “Спрашивая, что стало с этой чашей, ты просишь ее у меня, я это понимаю. Я пойду принесу ее и враз отделаюсь от тебя!” Халиф велел ему так и сделать. Он ушел, а халиф не переставал волноваться, пока Джибрил не пришел и не подал ему чашу из топаза размером с небольшую фарфоровую миску.

Рассказы об умных и находчивых

(1, 9, 29) В 350 году[64] я встретил в Багдаде Абу Али ибн Аби Абдаллаха ибн аль-Джассаса. Он показался мне почтенным шейхом и интересным собеседником. Я спросил его об историях, которые любил рассказывать его отец, например о том, как он однажды, стоя позади имама во время молитвы, когда тот произнес слова: “...не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших”[65], вместо “Аминь” сказал “Клянусь жизнью!”. Или как он однажды сказал вазиру аль-Хакани: “Вчера мне не давали уснуть собаки, которые лаяли в переулке, где расположен мой дом, и каждая из них походила на меня или на вазира”. Или как однажды, когда он хотел поцеловать вазира в голову, а тот сказал: “Не надо, она напомажена”, Ибн аль-Джассас якобы ответил: “Даже если бы голова вазира была покрыта экскрементами, я бы все равно ее поцеловал!” Или как он сказал: “Я стоял вчера в темноте в отхожем месте и вглядывался, где там сиденье, пока не уселся на него”. Или как он однажды, говоря о старинном списке Корана, сказал: “Это рукопись времен Хосроев”[66]. И еще о многом другом, что он рассказывал.

Абу Али ответил: