И такъ, нѣмцы забыли Канта! Они не понимаютъ его; умышленно или неумышленно, но они искажаютъ его слова; они хотятъ выставить его проповѣдникомъ голаго эмпиризма.

Впрочемъ, самое замѣчательное во всемъ этомъ, конечно великая сила славнаго имени Канта. Собственно говоря, въ глазахъ Ноака и его единомышленниковъ Кантъ долженъ бы принадлежать къ такимъ же сумасбродамъ, какими они считаютъ Гегеля, Шеллинга и другихъ. Но, издѣваясь надъ самыми великими философами, нѣмцы все еще не смѣютъ коснуться Канта. До сихъ поръ это имя остается несокрушимымъ; до сихъ поръ назвать Канта значитъ назвать философію. И вотъ почему они ограничиваются только тѣмъ, что всячески стараются перетолковать его каждый по своему. Нужно, слѣдовательно, и за то быть благодарнымъ.

Споръ между г. Костомаровымъ и г. Кояловичемъ

Г. Кояловичъ печатаетъ въ начиная съ № 14, свои лекціи по исторіи западной Россіи. Г. Костомаровъ началъ съ нимъ полемику въ № 118 газеты Голосъ. Въ № 100 Русскаго Инвалида появился Отвѣтъ г. Костомарову г. Кояловича. Споръ, по видимому, обѣщаетъ быть очень долгимъ и, по важности дѣла, заслуживаетъ самаго полнаго вниманія.

Извлекаемъ изъ прекрасной статьи г. Кояловича постановку вопроса.

«По мнѣнію г. Костомарова, весь русскій народъ раздѣляется на двѣ вѣтви: сѣверно-русскую и южно-русскую. Сѣверно-русская — это, очевидно, великоруссы, южно-русская — это малороссы».

Взглядъ г. Кояловича совершенно иной.

«Мы ставимъ», — говоритъ онъ, — «главнѣйшею задачей нашихъ лекцій показать, какъ единый русскій народъ раздѣлился на двѣ половины, восточную и западную, и потомъ соединился опять».

Въ другомъ мѣстѣ, упоминая о мелкихъ нападкахъ г. Костомарова, г. Кояловичъ говоритъ:

«Мнѣ думается, что г. Костомарову не объ этомъ слѣдовало бы и спорить здѣсь, а о томъ, вѣрно или нѣтъ мое раскрытіе историческаго раздѣленія тогдашней Россіи и русскаго народа на двѣ половины, восточную и западную. Я даже думаю, что ему слѣдовало обратить за это особенное вниманіе и поспорить со мною со всею серіозностію. Вѣдь это капитальный пунктъ нашихъ разнорѣчій, на которомъ должно разрушиться одно изъ двухъ: или мое раздѣленіе русской исторіи на восточную и западную, или г. Костомарова — на сѣверную и южную. Читатели теперь, вѣроятно, водятъ уже, что, не смотря на видимую близость словъ, обозначающихъ наши разнорѣчія, на дѣлѣ между нами бездна. Тутъ или вся моя теорія русской исторіи должна пасть безвозвратно, или вся теорія г. Костомарова. — Примиренія между нами нѣтъ. Тутъ у насъ борьба на жизнь и на смерть. Отъ всей души желаю, чтобы она, не касаясь нашихъ добрыхъ отношеній личныхъ, повела насъ обоихъ въ неутомимому разъясненію русской и западно-русской исторіи».

Лекціи г. Кояловича естественнымъ образомъ обнимаютъ только одну сторону дѣла. Въ нихъ, говоритъ г. Кояловичъ,

«иы только разъясняемъ этотъ вопросъ въ западно-русской его половинѣ и думаемъ, что имѣемъ неопровержимыя основанія, чтобы, считать эту половину — западно-русскую — цѣльною».

Противъ этой-то цѣльности западной половины русскаго народа главнымъ образомъ и были направлены возраженія г. Костомарова. Онъ высказался въ этомъ отношеніи весьма ясно слѣдующимъ образомъ:

«Считать южно-русское племя съ бѣлорусскимъ за одинъ западно-русскій народъ нѣтъ основаній; совмѣстное изслѣдованіе ихъ судьбы безъ Великороссіи допустить можно только по отношенію къ государственному единству, соединявшему ихъ подъ властью Польши».

Въ опроверженіе такого мнѣнія, г. Кояловичъ группируетъ въ своей статьѣ нѣсколько самыхъ общихъ и наиболѣе выдающихся доказательствъ.