То, что ты сделал, Стас, – неправильно. Разве мы не могли поступить иначе? Придумать что-нибудь другое? Ты настолько привык обо мне заботиться, что, ни на минуту не задумываясь, отдал свою жизнь. Тебе даже в голову не пришло, что моя собственная прочно связана с твоей и что, лишив себя жизни, ты нанес мне глубокую рану, которая просто не способна зажить. Сколько ее ни латай, она все равно открывается и кровоточит. Я понимаю, почему ты так решил, но можно ли с этим решением согласиться, признать его верным, единственно правильным? Никогда.

Но в то же время, Стас, у меня больше нет сил злиться на тебя. Вокруг так много ненавидящих и презирающих меня людей. Ради этого ты меня спасал? Ради этого жертвовал собой? Ради того, чтобы твой отец был готов плюнуть мне прямо в лицо?

Я знаю, что твоя любовь была всепоглощающей. И прости, что моя никогда не была такой же сильной. Я никогда себе этого не прощу.

Я помню, как напоследок тебе хватило сил улыбнуться – той самой грустной улыбкой. Ты одаривал меня ею с самого первого дня нашего знакомства, а я все никак не могла понять, что же она значит. Теперь я знаю, Стас.

Ты считал, что впереди нас ждет нечто большее – место, которое мы заслужили, и люди, которые смогут сделать нас счастливыми. Нельзя перестать грустить по прошлому, особенно по тому, которое осталось позади нас с тобой. Но если бы ты спросил, смогу ли я, оборачиваясь, улыбнуться тебе в ответ, то я бы просто молча сделала это.

Только сейчас я понимаю, насколько изобличающим вышло последнее письмо. Я буквально признаюсь в том, что детально помню произошедшее со Стасом. Осознавая, что другого выхода нет, я разрываю все три листа на мелкие кусочки, чтобы их было невозможно восстановить, и ссыпаю в конверт.

В одном Ева была права: даже в уничтоженном виде эти письма помогли мне принять правильное решение.

<p>28 глава</p>

По дороге домой мы с Бэль попали в пробку в горной местности с узкими извилистыми дорогами. Когда подруга опустила стекла, различные звуки наполнили наше авто: громкие сигналы автомобильных клаксонов, шум ветра, голоса людей и даже лай собаки.

Удивленная последним, я обернулась и заметила сидящего на переднем сиденье машины лабрадора. Он высунул мордочку в наполовину открытое окно и дышал, высунув язык набок. Изредка, видимо выражая свое желание оказаться снаружи, он издавал негромкий лай.

Заметив мой интерес, Бэль кивнула, и моя голова тут же оказалась снаружи. Горный ветер обдал лицо прохладой и спутал длинные светлые волосы, часть которых прилипла к губам. Я сделала такой глубокий вдох, что все внутри наполнилось свежим воздухом. Я дышала так часто и так жадно, как никогда раньше. Словно боялась упустить возможность сполна насытиться жизнью.

Неожиданно раздался голос подруги, и мне пришлось вернуть голову в машину.

– Любишь собак?

Услышав вопрос, я заулыбалась, потому что мое сердце всегда было переполнено любовью к этим созданиям с добрейшими глазами, бесконечной преданностью и виляющими при виде хозяина хвостами.

– Люблю. А ты?

– Очень, но после того, как похоронила четыре года назад Малыша, больше не хочу заводить животных, – с грустью в голосе ответила она.

– Каким он был?

– Огромный мохнатый пес. Он был похож на бурого медведя.

– Знаешь, я понимаю, о чем ты говоришь.

– У тебя тоже была собака?

– Нет. Но у меня были другие потери.

– Ты сейчас про игру? – осторожно уточняет Бэль.

– Когда они умерли, я начала держаться за тех, кто у меня еще остался. Тряслась за родителей каждый раз, когда они выходили из дома. Из-за этого страха я не хотела заводить новые знакомства. Прямо как ты – животных.