Читаем Закрытый сеанс полностью

– Я правда хочу, чтобы вы поели.

– Точно?

– Конечно.

– Дважды я от еды не отказываюсь.

– Вот и отлично.

– Ладно. Спасибо.

Давно мне не доводилось испытывать подобные неудобство и стеснение. Не понимаю, чего он добивается столь добрым отношением. После игры в любом поступке, взгляде и слове я непременно ищу подвох.

– Почему со мной сидите именно вы? – напрямую спрашиваю я.

– В каком смысле?

– Почему не детектив и не следователь?

– Сказать честно?

– А как иначе?

– Из нас троих я самый бесполезный.

Я прищуриваюсь, пытаясь распознать его ложь.

– Вы не кажетесь мне бесполезным.

– Я стараюсь делать то, в чем хорош.

– И в чем же вы хороши? В забалтывании и откорме подозреваемых?

Не сдержав смешок, он снова улыбается, но уже более уверенно, чем несколькими минутами ранее.

– В составлении профиля преступника. И немного в допросе. Мне нравится общаться и докапываться до человеческой природы.

– Значит, все это, – киваю я на практически пустой контейнер, – ваша попытка понять мою природу?

– Не обязательно искать во всем скрытый смысл. Мне просто показалось, что вы голодны.

– Еще бы вам так не показалось! – усмехаюсь я. – Мой желудок разве что симфонию Баха не играл.

– Это была, скорее, симфония Моцарта.

– И все же… – настаиваю я. – Вы трое похожи на плохого, хорошего и индифферентного полицейских. Следователь относится ко мне как к преступнице и всячески пытается запугать. Детектив старается держать нейтралитет и выполняет функцию своего рода рефери. А вы при каждом удобном случае демонстрируете свою невероятно развитую эмпатию. Вы трое весьма органичны в своих образах. Но мне интересно, насколько они совпадают с вашими реальными «я». Может, расскажете?

Он искренне удивлен моим анализом происходящего на допросе.

– Ого! Впечатляет…

– Так что насчет моего вопроса?

– Я полностью искренен с вами.

– Неужели?

– Абсолютно точно, – уверенно кивает он. – А вы?

– А что я?

– Мы все видим, как у вас в голове проносятся сотни воспоминаний об игре и о том, что происходило после нее. Но вы отказываетесь поделиться этим с нами. И почему-то не верите, что это способно помочь текущему расследованию. Хотя, уверяю вас, иногда самые сложные и запутанные дела раскрываются за счет одной незначительной детали, на которую никто бы и не подумал обратить внимание.

– Я много раз пересказывала свою историю и, честно говоря, уже устала обнажать перед незнакомыми людьми свою душу. Ради чего я делала это прошлые двадцать раз? Это ничем не помогло, организаторы все еще на свободе и вот-вот убьют еще тринадцать человек.

– Мы можем хотя бы попробовать?

Его робость в некоторой степени даже умиляет меня.

– Что именно?

– Просто расскажите, о чем сейчас думаете.

– Прямо сейчас?

– Ну да. Вы ели картофельное пюре и сказали, что оно похоже на то, которое готовит ваш отец. А потом подтвердили, что родители все еще поддерживают вас и не бросают, несмотря ни на что. И почему-то вы считаете сущим пустяком то, как относятся к вам люди после оправдательного приговора.

Я начинаю злиться. Так бывает, когда меня заставляют вспоминать то, что хотелось бы забыть.

– Что вы хотите услышать?

– Лишь то, чем вы сами желаете поделиться.

– Да бросьте!

Откинувшись на спинку неудобного стула, я ненадолго закрываю глаза.

– Вам нужно, чтобы из меня полился словесный поток. Хотите, чтобы я рассказала, каково это, когда весь город считает тебя убийцей. Каково это, когда родственники погибших на игре людей считают тебя виноватой во всем, что случилось. И каково пройти через ад и выжить.

– Ада…

Он пытается меня успокоить, но уже слишком поздно.

– Ничего, я понимаю ваш интерес. Как понимаю и ненависть окружающих. Такие люди, как я, не заслуживают прощения. И поверьте, Антон, мне не стыдно признаться в том, что я сделала, хоть и не помню этого.

Когда на нашей двери начали появляться первые оскорбительные надписи, включая пожелания смерти, папа не мог найти себе места.

– Зачем они это делают? – сокрушался он, замазывая очередное слово «убийца». – Неужели им от этого легче?

На протяжении двух месяцев он исправно закрашивал эти гадости, пока, однажды придя домой, не застал меня у двери с банкой краски.

– Как это понимать? – шокированный, с трудом спросил он.

Вся дверная поверхность была покрыта красными надписями «я убийца», «я убила семь человек», «здесь живет убийца».

– Что ты наделала, Ада? Тебя же только освободили! Не нужно их снова провоцировать!

В его глазах отчетливо читался страх потерять меня снова.

– Я устала защищаться.

– Это, – указал он пальцем на дверь, – не решение.

– Это, – повторила я его жест, – правда.

Он отчаянно замотал головой, не желая принимать очевидные факты.

– Нет…

– Да, пап, да!

Я уткнулась ему в грудь и зарыдала.

– Они увидят это, – шепотом сказал он.

– Хорошо.

– Это попадет в новости.

– И пусть.

– И пусть, – согласился он, целуя меня в макушку.

Мне кажется, в тот момент он по-настоящему принял меня со всем, что я натворила.