Читаем Закрытие темы полностью

– Да уж чего там, – пробурчал недовольно Леонид-за-Старшего, застёгивая рубашку на верхнюю пуговицу. – Это те за деньги возят. У них принято. А нам за деньги, скажете тоже. За что, за что, только не за деньги. Нет, не за деньги.

– А за что? – запоздало поинтересовалась Елена Глебовна, когда отгрохотал встречный состав.

– За что? – Последовал перевопрос, и тут же высоким голосом ответ из-за стенки:

– За доброе слово!

– То-то. – Леонид-за-Старшего пропал в дверном проёме.

Спустя минуту, впрочем, снова явился.

– Это те возят. Сейчас не сезон, все наши едут. А с наших и брать нечего. Ну, двадцарик, ну, четвертной, ну, полтинник, сами понимаете… У них мест свободных полсостава, я знаю. А не берут. Наши граждане неинтересны. Как вы такие. Пешком ходите. Вот весна будет, тогда и начнётся. Тогда немцы поедут, европейцы, на одном чае зарабатывать будут. Вот рассказывал, ушёл, говорит, немец, а сам сорок марок оставил. А это наши с Лёней обе зарплаты. В рублях знаете, сколько получится… Сколько получится рублей, марка если по курсу? Почему такая вы трезвая, когда мужа похоронили?

– Кто? – вздрогнула Елена Глебовна.

– Вы. Когда мужа похоронили.

– Так а пьяной зачем быть?

– Но ведь вы же с поминок.

– Нет, – сообразила, о чём речь, Елена Глебовна. – На поминки я не ходила. Не поминала, нет. Только на кладбище.

– Как же так? – изумился Леонид-за-Старшего.

– Да так получилось. Он же мой бывший муж. Мы с ним давно не живём, не жили то есть… Развелись. Ушёл он от меня. Вот и всё. Взял, да и ушёл. Сам. Другая семья. Другой город. И ехать туда не обязательно было. Я в школе нужнее… – Елена Глебовна улыбнулась.

– Чужой человек, – заключил Леонид-за-Старшего.

Улыбка Елены Глебовны означала: «Вы всё понимаете».

– А вот от Лёньки жёны уходят. Лёнь, ты вот помрёшь, не придёт Алевтина.

– Придёт, – отозвался Леонид-помощник.

– Придёт, говорит. Помянуть всё равно надо.

– А как же не помянуть? – возник из-за спины Леонида-за-Старшего Леонид-помощник. Он держал оприходованную на четыре пятых бутылку «Пшеничной». – Это вам, остаточки, помяните.

В руке Леонида-за-Старшего засиял стакан.

– Чистый.

Забулькало.

– Да вы что, ребята? – испугалась Елена Глебовна. – Я как? Одну буду?…

– Нам нельзя. Мы на работе.

Подумала: «Сплю…»

– Ой! Да вы что, столько много!..

– Пей, Лена, пей, мы за тебя договоримся, не бойся, доедешь.

– Помяните бывшего мужа.

Елена Глебовна выпила залпом, стала поспешно заедать куском копчёной колбасы, невесть откуда очутившимся у неё в руке. Изнутри, как водится, потеплело. Оттого, что поезд покачивало чуть-чуть, чуть-чуть, но побольше, запокачивало Елену Глебовну. Уже знала, ждала: голове вот-вот легко сейчас будет, а ногам тяжело, невмочь – ни бежать, ни идти, ни стоять – прикорнуть бы.

Леонид-помощник пропал с глаз долой.

Леонид-за-Старшего кроссворд доотгадывал.

– Пьеса Островского из трёх букв.

– «Лес», – ответила Елена Глебовна.

– А ты говорил «Нос»!

– Это ты «Нос» говорил, – откуда-то издалека подал голос Леонид-помощник.

– Что вы, «Нос»… «Нос» – другое…

– Вот не знаете вы: отглагольное существительное в латинском и некоторых других языках.

– В английском, например.

– Как?

– Герундий.

– Ничего себе! – поразился Леонид-за-Старшего.

– С герундием, между прочим, – сказала Елена Глебовна, – ерунда связана. Когда в девятнадцатом веке… ой, ой, запьянела… когда вводили в девятнадцатом веке латыни преподавание, нигилистам это не нравилось, и они ерундой дразнили… от слова «герундий»… Правда, пьяная. Вы меня зачем напоили?

– А нам что, нас-то хоть к пассажирскому и то хлеб, на вокзалах стоим, нам ещё хорошо, жить можно, а приятель есть у меня, к товарняку прицепляют, к товарному поезду их почтовый… это вы и представить себе не можете. Вот уж кто горемыки. За Урал они ездили и в Среднюю Азию. Загонят куда-нибудь на запасной путь, ёксель-моксель, это ж не как у нас, не пассажирский, и стоят по несколько дней… без воды, без еды, до станции не дойти, магазина нет, степь кругом… лес… ущелье… пустыня… посылки тоже так не оставишь, ходят всякие, знаете как? Ночью урки придут, да кто хочешь, не урки, попробуй потом доказывай, объясняй, самого бы, гляди, не пырнули б… Вот работка! Забудут про тебя, так и будешь стоять. Это я понимаю.

Елена Глебовна, когда глаза закрывала, перед ней возникали кресты и могилы, и лежал Алексей – её, не её, чужой, на себя не похожий, на себя, каким его знала, чужой – с вытянутым чужим лицом, как тогда у отца, особенно носом, как лежал он тогда, отец Алексея, в тот же год после свадьбы, незнакомый, не свой, непонятный, такой же, давно.

– Спите, спите, вы не стесняйтесь.

Елена Глебовна глазами хлопает – не спала две ночи.