Дело приобретало новый оборот. Может, подумалось мне – и я вдруг покрылся холодным потом, – я, оберегая свою клиентку от выходов на улицу, не затрудняю, а только облегчаю дело убийце? Ведь господин Дьячков – там, дома, рядом с нею!..

Я немедленно набрал номер Калашниковых. Откликнулся живой и веселый Катин голос. У меня с души свалился камень.

Домой, в свою любимую коммуналку напротив Генеральной прокуратуры, я вернулся около шести вечера.

Еще раз позвонил Мэри. Еще раз набрал телефон Фомича. Ни тот, ни другой номер не отвечали, и я подумал: не пора ли их обоих объявлять в розыск? Может, уже следует обшаривать пустыри и свалки? И вызывать водолазов прочесывать дно Москвы-реки?

Расследование мое ни на дюйм не продвинулось. Правда, за сегодняшний день я исключил одного подозреваемого, герра Лессинга, зато получил другого: господина Дьячкова.

Но мне по-прежнему было совершенно непонятно: зачем убивали женщин? Пытались убить? Почему и кто мог это делать?

Решив, что утро вечера мудренее, я в половине девятого завалился спать.

К многочисленным достоинствам моей подружки Любочки из ГАИ-ГИБДД надо добавить еще одно: она изобретательна и неистощима в постели. Прошлой ночью я, кажется, не спал ни секунды.

Глава 10

Большая стирка

Катя. Тот же день

Екатерина Сергеевна проснулась в ту самую минуту, когда Павел Синичкин знакомился на крыльце загородного особняка Лессингов с его хозяином, герром Гансом-Дитрихом.

За темно-зелеными портьерами Катиной спальни вовсю разгорался зимний день. Часы на тумбочке показывали десять утра. Судя по успевшей остыть второй половине кровати, муж давно был на ногах. Ну и правильно – сколько можно дрыхнуть.

Катя сладко потянулась – настроение, несмотря ни на что, было хорошим, – перевернулась на другой бок и вскочила. Некогда разлеживаться. Ее ждет собственное расследование. И домашнее хозяйство.

Она накинула шелковый халатик и вышла из спальни.

Дверь в кабинет была открыта. Профессор Дьячков сидел, нахмурясь, за своим компьютером. Катя подошла, обняла его, чмокнула в начинающую лысеть макушку:

– Доброе утро.

– Доброе-доброе… – рассеянно откликнулся он.

Она мимоходом взглянула на экран компьютера. Заметила там слова: «Очевидно, что…» А ниже – длиннющую формулу. Улыбнулась.

– Статью пишешь? – спросила.

– Да. Для «Электрических сетей и электростанций».

– Какой ты у меня умник…

– Я и в магазин сходил.

– Вот молодец!

– Там тебе на кухне – омлет. Разогреешь сама?

– А то! И кофе сама сварю.

– А я уже поел.

– Во сколько ж ты встал?

– В шесть.

– Вот это ранняя пташка! Темно ж еще было?

– Темно. Да я выспался…

Катя оставила мужа и, позевывая, прошлась по кабинету. Несколько раз повторила вполголоса: «Очевидно, что… Очевидно, что…» Усмехнулась.

– Я в библиотеку, пожалуй, поеду, – проговорил муж.

– Зачем? Я тебе мешать не собираюсь, – откликнулась Катя.

– Да мне все равно надо составить библиографию… А вечером у меня – ученики…

Профессор Дьячков, не без влияния Кати, тоже предпочитал репетиторствовать вне дома.

– Ну и ладно, – отозвалась она. – Не будешь у меня тут под ногами мешаться. Я займусь уборкой да стиркой.

Она чуть не добавила: «И расследованием», – но вовремя спохватилась.

– Только никуда не выходи! – встревоженно проговорил профессор.

– Не пойду, не пойду, не бойся.

И Катя отправилась на кухню: разогревать омлет, варить себе единственную ежедневную – и от этого такую вожделенную – чашечку кофе.

К двенадцати, как раз в то время, когда Павел Синичкин заканчивал провокационный допрос господина Лессинга, профессор Дьячков наконец-то убрался из квартиры.

Катя загрузила в посудомоечную машину вчерашнюю и сегодняшнюю посуду – омлет с сыром, надо признать, мужу удался – и пошла переоделась в старенькие джинсы и футболку. Потом отправилась в ванную разбираться с бельем. Мысли ее между тем были куда как далеки и от посуды, и от белья.

Вчера она, после трех звонков бывшим аэродромным сотоварищам, узнала-таки домашний телефон Никитки. Но случилось это поздно – уже в начале двенадцатого, – и звонить ему в такой час Катя не решилась. Предстояло сделать это сегодня, и Екатерина Сергеевна ломала голову: о чем его спрашивать? И что ему рассказывать? Чем вообще объяснить свой звонок?

Версия, что преступления совершал маньяк – кто бы он ни был, Никитка или кто-то другой, – казалась Кате сомнительной. Ну, ладно – маньяк еще мог стрелять в нее на Страстном бульваре. Мог он, конечно, и проникнуть в особняк Лессингов и подпилить – или что там с ними сделать? – тормоза у обеих машин. Но побывать на кухне у Валентины… Подложить отраву в грибы… Как-то трудно себе это представить…

И потом: каков мотив? Что же, Никитка мстил им, четверым, за то, что каждая из них ему в свое время не дала? Но если так, ему надо пол-Москвы порешить. Никитке никто не давал.

«Но, впрочем, маньяк – он и есть маньяк, – подумала Катя. – И ход мысли у него – нечеловеческий. И мотивы – безумные…»

Так что надо звонить…

Катя по ходу дела отсортировала белье: белое – к белому, цветное – к цветному, джинсы – к джинсам, шерстяные и шелковые кофточки – отдельно.