Чайник давно вскипел, и она, зажимая трубку плечом, засыпала в своей персональный маленький заварочный чайничек цветочный чай. Залила горячей водой.

– Уж и не знаю, с чего, – усмехнулся в телефоне Гоша. – Ничего она не сказала. Смеялась только: вы, мол, все ахнете.

– «Вы» – это кто?

– Не знаю. Мы все, наверно.

– Что-то мы ахаем-ахаем – да никак не ахнем… – саркастически проговорила Катя. – А на что она деньги-то у тебя занимала?

– Сказала – на дорогу.

– На дорогу? Куда?

– Уж не знаю.

– На триста долларов можно далеко уехать… – задумчиво проговорила Катя.

– Ага – или улететь… – усмехнулся Гоша, явно подразумевая иное, жаргонное значение слова «летать».

– Думаешь, Машка наркотиками балуется? – уцепилась за последнюю Гошину фразу Катя.

– Не, – засмеялся Гоша. – Она на другом горючем летает. На отечественном. Керосинь называется.

– А как там ее сынок? Бориска, кажется?

– Без понятия. Она ничего о нем тогда не говорила – а я и не спрашивал… Да что мы все о Машке! – досадливо воскликнул Гоша. – Лучше расскажи, ты-то как?

Беседа с Гошей продлилась еще минут тридцать: видно было, что ему тоже в этот рождественский вечер идти было некуда. Кате пришлось рассказать многое о себе (в несколько приукрашенном виде, как это водится между старыми, но не близкими друзьями: к примеру, о новом «Фиате» она поведала, а вот о долге за него – нет). Затем пришлось выслушивать Гошины вариации на извечную мужскую тему: «Все бабы стервы, им одни только деньги нужны». Словом, когда она без четверти восемь положила трубку, к полезной информации, прозвучавшей в начале разговора, ничего не прибавилось.

«Где же мне искать Никитку?.. – подумала Катя. – Где он, как он?.. И куда это, интересно, намыливалась ехать полтора года назад Маша?.. Собиралась, вернувшись, купить аж целый аэродром… Что это было – обычная хвастливая болтовня пьющего человека?.. Или у нее имелись какие-то основания?.. И где ее сынок Бориска? Что там с ним?.. И почему никто из «наших» ничего о нем столько лет не слышал?..»

Вопросов-то, вопросов!..

Она так и улеглась в томительной, саднящей ауре этих вопросов.

Но почему-то была уверена: утром, когда она проснется, она будет знать… Нет, не ответы на них – а то, как к ним, этим ответам, можно будет подобраться.

Глава 9

Идеальное убийство

Павел. Следующее утро, 8 января, 10.00

За городом было чудесно. Ночью прошел мягкий снег. Я мысленно поблагодарил герра Лессинга за то, что он назначил мне встречу у себя в особняке на раннее субботнее утро.

Машины, как и их хозяева, отсыпались после Рождества, и от дома Любочки я домчался до поселка близ Алтуфьевского шоссе, где проживали господа Лессинги, за пятнадцать минут.

При свете дня, пусть и блеклого, поселок выглядел совсем иначе, чем позавчерашней ночью. Загадочные темные силуэты оказались недостроенными, брошенными коттеджами. Видать, их хозяева широко, по-русски, размахнулись, возвели костяк – да не хватило пороху на отделку. Однако некоторые дома выглядели обитаемыми. За одним из заборов лаяла овчарка. Заливисто хохотал ребенок. В другом дворе я углядел разряженную елку. На ней мигали забытые гирлянды – странно было видеть это средь бела дня.

Вот и особняк Лессингов. Теперь я возвратился сюда легально, как званый гость. Снег, кажется, засыпал следы, оставшиеся после моей позавчерашней партизанской вылазки.

Я остановился у солидных ворот, вышел из «восьмерочки» и позвонил в звонок.

Ворота сами собой принялись распахиваться.

Я въехал во двор и подрулил почти к самому крыльцу особняка. Вышел. Авто запирать не стал.

На крыльце появился герр Лессинг. Он оказался здоровенным, холеным и загорелым мужчиной. При взгляде на него сразу становилось ясно, что он вырос в краях, где по утрам молочница у парадного оставляет бутылку с молоком. И что ему никогда не доводилось пить пиво, разлитое «автопоилками» в пустые пол-литровые банки или пакеты из-под молока.

– Добры ден, господин Павфел, – поприветствовал меня супруг Валентины.

– Гутен таг, хер Лессинг, – протянул я ему руку.

– Возможно, мы будем говорить немецки? – живейше откликнулся Ганс-Дитрих.

Мои познания в немецком дальше «гутен таг», «хендэ хох», «швайн» и «цвай бир» не простирались, поэтому я сказал:

– Нет, спасибо.

– На английском?

Да он смеется надо мной, что ли? С аглицким дела у меня обстояли получше – но не настолько же, чтобы вести на нем допрос! Но ни тени усмешки на радушном лице господина Лессинга.

– Лучше по-русски, – отвечал я.

– Тобро пошшаловат.

Приглашение, как я понял, относилось одновременно и к языку общения, и к дому, потому что немец радушно распахнул передо мной дверь особняка.

Я прошел внутрь. На первом этаже резиденции Лессингов помещалась огромная, метров на сорок, гостиная – она же столовая. За барной стойкой виднелась кухня. Гостиную украшал огромный камин. Сейчас он не горел. Перед камином лежала шкура белого медведя.

– Прошу вас подсадиться, – немец указал мне на один из стульев за немаленьким столом. – Предложит вам кафэ? Тчай?

– От кофе не откажусь.

– Айн момент.