Читаем Заговор графа Милорадовича полностью

В 1839 году В.Г.Белинский, увлекавшийся тогда гегелевской формулой «все действительное разумно, все разумное действительно», придал чаадаевскому мнению страстно-поэтическую и напыщенную интерпретацию: «Ход нашей истории обратный в отношении к европейской: в Европе /…/ всегда была борьба и победа низших ступеней государственной жизни над высшими /…/; у нас совсем наоборот; у нас правительство всегда шло впереди народа, всегда было звездою путеводною к его высокому назначению; царская власть всегда была живым источником, в котором не иссякали воды обновления, солнцем, лучи которого, исходя от центра, разбегались по суставам исполинской корпорации государственного тела и проникали их жизненною теплотою и светом. В царе наша свобода, потому что от него наша новая цивилизация, наше просвещение, также как от него наша жизнь. /…/ безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость наша, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность /…/» — сам «неистовый Виссарион» уже через год стыдился этих своих строк, что, впрочем, очень характерно для него.

В 1836 году Пушкин придал чаадаевскому тезису значительно более трезвую и содержательную трактовку (к которой мы будем неоднократно возвращаться), написав в неотправленном черновике письма к тому же Чаадаеву: «правительство все еще единственный Европеец в России (и это несмотря на все то, что в нем есть тяжкого, грубого, циничного). И сколь бы грубо (и цинично) оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания…» Можно спорить о том, насколько эта характеристика распространима на все последующие российские правительства (вплоть до нынешнего), но бесспорно, что для времен Екатерины II она полностью применима.

Екатерина, дама решительная и цивилизованная, сразу сочла сохранение рабства нерациональным. Она начала с весьма недвусмысленной пропагандистской кампании.

В 1765 году по ее инициативе было создано Вольное Экономическое Общество к поощрению в России земледелия и домостроительства. 1 ноября 1766 года неизвестный доброжелатель (предположительно — сама императрица) ассигновал Обществу 1200 дукатов на проведение конкурса для ответа на вопросы: является ли выгодным для государства, чтобы крестьянин владел землей или чтобы он владел только движимым имуществом? И до каких пределов должна распространяться эта собственность для пользы государства?

Сама постановка вопросов ясно показывала, что крестьянин-земледелец признается основополагающим элементом российского народного хозяйства — это было фундаментальным официальным тезисом на все оставшиеся времена существования царского режима. Напрасно интеллигенция XIX и начала ХХ века возмущалась «наивной» верой крестьянских масс в покровительство и защиту со стороны самодержавия!

Победителем конкурса в 1768 году был провозглашен некий Bearde de l’Abaye — «доктор прав церковных и гражданских в Акене». Со ссылкой на позитивный и негативный зарубежный опыт этот автор доказывал, что благосостояние государства весьма выигрывает, если крестьянин самостоятельно трудится, владеет пахотной землей и всем имуществом. Отсюда по необходимости следовала отмена крепостного права, каковую автор предлагал осуществить не немедленно, а постепенно — награждая свободой наиболее трудолюбивых крестьян. Помещиков и владельцев мануфактур автор успокаивал тем, что свободные крестьяне будут охотнее трудиться на помещиков и предпринимателей, чем подневольные.