Читаем Загадка Пушкина полностью

Здесь также уместно вспомнить, что автор программного стихотворения «Поэт и толпа» (1828) рьяно проповедовал упомянутое в письме «равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине» как божественное право поэта, рожденного «для вдохновенья, // Для звуков сладких и молитв» (III/1, 142). Замеченное противоречие с легкостью поддается объяснению, если догадаться, что провозглашенный Пушкиным лозунг «чистого искусства» на практике служил всего-навсего удобным прибежищем для изворотливого раба, который боится сказать лишнее и прогневать своего властелина.

Стихотворение «Поэт и толпа» написано всего лишь спустя два года после «Пророка». Оба произведения относятся к числу «программных» пушкинских шедевров, оба декларативны и автопортретны, но при этом они проникнуты взаимоисключающим пафосом. Во втором стихотворении поэт по-прежнему изображается как «божественный посланник» (III/1, 142), но он уже не пророк, а «своенравный чародей», который «сердца волнует, мучит» (III/1, 141) и весьма далек от намерения глаголом жечь сердца людей.

Пушкинский «небес избранник» (III/1, 142) питает глубокое отвращение к надуманному карикатурному «народу», неспособному оценить его пение:

Среди бесчисленных комментаторов пушкинских творений лишь один по достоинству оценил фальшивую выспренность этих строк. Д. И. Писарев писал: «Пушкин говорит, что поэту бессмысленно внимал хладный и надменный народ. Все три ругательные эпитета, которыми охарактеризован народ, не только сами по себе нелепы, но даже совершенно противоречат тем чертам, которыми сам же Пушкин обрисовывает народ в том же стихотворении»⁹⁹ (курсив автора).

Если автопортрет поэта здесь любовно выписан небесной лазурью, густо замешанной на сахарном сиропе, то «народ» очерчен щедрыми мазками сажи. Предельная упрощенность изобразительной палитры неизбежно производит свойственный графомании эффект, когда автор высказывает нечто противоположное собственному замыслу.

«Что народ не может быть назван надменным, — видно из того, что этот народ смиренно кается перед поэтом в своих грехах, просит поэта быть его руководителем и обещает терпеливо и внимательно выслушивать его резкие наставления, — продолжает Д. И. Писарев. — А надменным оказывается, напротив того, поэт, который на эту смиренную просьбу народа отвечает: убирайтесь к черту! Хладным оказывается также поэт, которого не трогают ни пороки ближних, ни их раскаяние, ни их желание исправиться. Бессмысленным оказывается опять-таки тот же поэт, который, как мы увидим дальше, советует народу врачевать душевные недуги бичами, темницами и топорами. Если можно в чем-нибудь упрекнуть непосвященный народ, то разве только в том, что он, по свойственной всякому народу наклонности ротозейничать и кланяться в пояс, остановился слушать пение такого отъявленного кретина, а потом у этого же безнадежного кретина вздумал выпрашивать себе разумных советов»¹⁰⁰ (курсив автора).

Будучи не в силах уразуметь, какую цель преследует поэт своими стихами, «чернь тупая» приходит в недоумение:

«Если бы пение поэта наводило слушателей на серьезные размышления, если бы оно пробуждало или усиливало в них любовь к истине, ненависть к обману и к эксплуатации, презрение к двоедушию и к тупоумию, то народу оставалось бы только слушать и благодарить, а поэту не было бы ни малейшего основания ссориться с тупою чернью, зараженною грубыми утилитарными предрассудками»¹⁰¹ (курсив автора), — отмечает Д. И. Писарев.

На тот случай, если мнение революционного демократа покажется читателю чересчур плоским, посмотрим, что писал по тому же поводу такой утонченный мистик, как Вяч. Иванов: «Упрямый ропот толпы Пушкин ставит на счет ее „тупости“, безнадежной невосприимчивости к прекрасному. Беспристрастный судья заметил бы, что грубый, как стук заимодавца, вопрос проистекает, напротив, из исконной, почти суеверной доверчивости к поэзии»¹⁰².