Читаем Загадка Пушкина полностью

Разумеется, Булгарин лжет, ведь еще в 1826 году он прочел пушкинскую трагедию, будучи секретным рецензентом «Бориса Годунова» по распоряжению Бенкендорфа⁸⁶. Но принципиального значения это не имеет, и гораздо существеннее тот факт, что Пушкин возвел на Булгарина тяжкое обвинение с чужих слов, не удосужившись прочесть роман.

Более того, ситуация выглядит совсем уж фарсовой, поскольку романист якобы украл у драматурга сюжет трагедии, который, в свою очередь, почти целиком позаимствован из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.

«Роман Булгарина в своей фактической части основан на ряде источников, в частности польских, которыми Пушкин при писании „Бориса Годунова“ не пользовался. Но важнейший источник у обоих общий — Карамзин. Поэтому в романе Булгарина очень много частных совпадений с трагедией Пушкина, которые, конечно, нельзя объяснять как следствие плагиата», — отмечал Г. О. Винокур. По мнению исследователя, зыбкие подозрения в заимствовании вызывают лишь два незначительных эпизода в романе Булгарина, это беседа Годунова и Шуйского и разговор о местничестве между Борисом и Басмановым⁸⁷.

Таким образом, адресованные Булгарину пушкинские заочные инвективы невозможно расценить иначе, как надругательство над здравым смыслом.

Наконец надо признать, что абсурдное обвинение в плагиате прозвучало из уст не самого щепетильного автора, всю жизнь напропалую кравшего чужие строчки, образы, эпизоды и сюжеты. Как известно, внушительный список жертв пушкинской привычки к заимствованиям включает больше сотни отечественных и зарубежных литераторов[15].

Позже, в 1831 г., рецензируя в «Северной Пчеле» перевод «Бориса Годунова» на немецкий язык, Булгарин не преминул поквитаться с Пушкиным и перечислил мелкие эпизоды, которые автор трагедии, похоже, заимствовал из произведений Ф. Шиллера, В. Скотта и Дж. Г. Байрона⁸⁹.

Но это произошло на излете ожесточенной журнальной свары, а в феврале 1830 года, как видим, Булгарин пытался оправдаться и примириться, тщетно взывая к здравомыслию Пушкина.

Засим последовал публичный обмен жестокими личными выпадами, почти ничего общего с литературой не имеющий. Подробности рассматривать здесь излишне, но справедливость требует отметить, что дурно пахнущая склока разгорелась исключительно по вине Пушкина. «И если расположить в хронологическую таблицу эпиграммы, заметки Пушкина о Булгарине и выходки Булгарина о Пушкине, то мы увидим, что последние являются следствием первых. Булгарин сам не бросал перчатки, а только поднимал ее»⁹⁰, — отмечал П. Н. Столпянский.

Напомню, что в рамках данной книги первостепенный интерес представляют все-таки взаимоотношения Пушкина с властью. А история бурной ссоры с Булгариным содержит малоизвестный, но важный эпизод, когда поэт опять-таки попытался привлечь внимание всемогущего шефа тайной полиции к своему личному конфликту, на сей раз не финансовому, а журнальному.

Чтобы разобраться по порядку, начнем с очередной письменной выволочки от Бенкендорфа. 17 марта 1830 г. глава III Отделения пишет Пушкину нижеследующее.

«К крайнему моему удивлению, услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины Вас побудившие к сему поступку будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себя в обязанность Вас предуведомить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вам<и> быть приписаны собственному вашему поведению» (XIV, 70).

Суровый реприманд генерала безусловно адресован не русскому дворянину, а бесправному поднадзорному холопу, который не может съездить в другой город без ведома и разрешения полиции. Но Пушкин уже воспринимал такое обращение с собой как вполне естественное, хотя оно было всего лишь заслуженным. Он даже не рискнул полюбопытствовать, что за расправу сулит ему Бенкендорф и на каком юридическом основании.

Его ответ из Москвы на грозное письмо последовал 21 марта, то есть незамедлительно.

«В 1826 году получил я от Государя Императора позволение жить в Москве а на следующий год от Вашего Высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никаго замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел нещастие заслужить неудовольствие начальства.

В Москву намеревался приехать еще в начале зимы, и встретив Вас однажды на гулянии на вопрос Вашего Высокопревосходительства, что намерен я делать? имел я щастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: [que] vous êtes toujours sur les grands chemins <[что] вы вечно на больших дорогах — франц.>.

Надеюсь что поведение мое неподало Правительству повода быть мною недовольным» (XIV, 71–72, выделено автором).