Читаем Загадка Пушкина полностью

Пора бы наконец признать, что оскорбительное реноме Булгарина основывалось исключительно на слухах, причем оно не соответствовало действительности. Как уже говорилось, и сам Пушкин вполне изведал, каково быть мишенью облыжных пересудов. Но горький личный опыт не помешал ему зарифмовать злую клевету на собрата по перу.

Еще надо принять во внимание, что поначалу Пушкин и Булгарин взаимно поддерживали вполне добросердечные, даже задушевные отношения. Соиздатель газеты «Северная пчела», автор нашумевших романов и влиятельный литературный критик являлся вполне респектабельной фигурой, а его репутация доносчика ничуть не коробила Пушкина[14]. Сохранилась записка поэта к Булгарину, отосланная в ноябре 1827 г.

«Напрасно думали вы, любезнейший Фаддей Венедиктович, чтоб я мог забыть свое обещание — Дельвиг и я непременно явимся к Вам с повинным желудком сегодня в 3 1/2 ч. Голова и сердце мое давно Ваше» (XIII, 346).

П. Н. Столпянский, детально исследовавший все отзывы булгаринской «Северной Пчелы» о Пушкине (а именно, 265 статей и заметок, опубликованных с 1825 по 1837 гг.), отмечал, что до 1830 года «отношение единственной в то время литературно-политической газеты России к великому поэту может быть охарактеризовано, как сплошной панегирик»⁸¹.

При этом «Северную Пчелу» зачитывали буквально до дыр, цитировали наизусть, и светская публика в содержание ее статей веровала, «как в священное писание», по выражению А. В. Никитенко⁸².

В заключительной части своего исследования П. Н. Столпянский пишет:

«Общераспространенное мнение, что „Северная Пчела“ вела систематический поход против Пушкина, является образчиком одного из тех печальных недоразумений, которые твердо укоренились в нашей литературе и обоснованы на недостаточно тщательном изучении источников.

„Северная Пчела“, как орган печати, наоборот, являлась страстной защитницей Пушкина и популяризовала поэта в широких слоях читающей публики задолго до появления Белинского, попытавшегося в первый раз выступить с обоснованным толкованием и разъяснением Пушкина»⁸³.

Так же, как и злокозненный Бенкендорф, демонический клеветник Булгарин является всего лишь контрастной деталью мифологического сооружения с богоподобным и солнцезарным Пушкиным в сердцевине.

«В советском пушкиноведении сделано многое для прояснения истинной роли Булгарина как литературного и политического врага Пушкина»⁸⁴, — с удовлетворением констатировал В. В. Гиппиус. Иначе говоря, легенда о том, как исчадие царизма всячески пыталось очернить несгибаемого глашатая декабристских идей, в основном является продуктом советской выпечки.

На самом деле все было иначе. «Булгаринские полемические и клеветнические нападки на Пушкина не имели и не могли иметь такого влияния, какое им приписывалось и приписывается позднейшими исследователями. Прежде всего они были не многочисленны и являлись исключением, а не общим мнением не только „Северной Пчелы“, но и самого Булгарина, который наравне с ними высказывался очень сочувственно о Пушкине»⁸⁵, — утверждал П. Н. Столпянский. Впрочем, эта его статья была опубликована еще в 1914 году и благополучно забыта.

Яростная журнальная баталия между автором трагедии «Борис Годунов» и сочинителем романа «Дмитрий Самозванец» началась в 1830 году и продлилась меньше двух лет. О завязке острого конфликта можно судить по письму Ф. В. Булгарина Пушкину от 18 февраля 1830 г.

«С величайшим удивлением услышал я от Олина, будто вы говорите, что я ограбил вашу трагедию Борис Годунов, переложил ваши стихи в прозу, и взял из вашей трагедии сцены для моего романа! Александр Сергеевич! Поберегите свою славу! Можно ли взводить на меня такие небылицы? Я не читал вашей трагедии, кроме отрывков печатных, а слыхал только о ее составе от читавших, и от вас. В главном, в характере и в действии, сколько могу судить по слышанному, у нас совершенная противоположность. Говорят, что вы хотите напечатать в Литер.<атурной> Газете, что я обокрал вашу трагедию! Что скажет публика? Вы должны будете доказывать. Но признаюсь, мне хочется верить, что Олину приснилось это! Прочтите сперва роман, а после скажите! Он вам послан другим путем. Для меня непостижимо, чтоб в литературе можно было дойти до такой степени! Неужели, обработывая один (т. е. по именам только) предмет, надобно непременно красть у другого? У кого я что выкрал? Как мог я красть по наслышке? — Но я утешаю себя одним, что Олин говорит на обум. Не могу и не хочу верить, чтоб вы это могли думать, для чести вашей и литературы. Я составил себе такое понятие об вас, что эту весть причисляю к сказкам и извещаю вас, как о слухе, вредном для вашей репутации» (XIV, 67, выделено автором).