Читаем Загадка Катилины полностью

— Вовсе нет. В этом обществе любовь подавляют, все склоняются только перед силой. А любовь же сводится к умножению. Все это слишком просто, примитивно, словно и речи нет о душе, вместо нее — механизмы, похожие на твою водяную мельницу. Женщин не спрашивают, хочется им этого или нет. С другой стороны, если совокупляются с мужчиной, то считается, что этим сводят его до уровня женщины — таково всеобщее мнение, хотя за закрытыми дверями многие придерживаются другого мнения, а снаружи заботятся о своем положении в обществе. Отсюда все эти слухи о Цезаре и царе Вифинии Никомеде — подумать только, какое неримское поведение! Но Цезарь был молод и мужествен, Никомед унаследовал восточную чувственность — и кому какое дело, было ли между ними что-то, если бы это не было поводом для придирок Цицерона. Незаконные виды любви влекут гнев богов — таков его аргумент, да и спроси старого Катона — и кто знает, как бы мы счастливо жили, если бы не недостойное поведение некоторых — таковы вот рассуждения! Греки допускали некоторое разнообразие в этом вопросе, но в основном связи между мужчинами принимали вид отношений мудрого наставника и почтительного юноши. Опять же, равновесие сил и вопрос власти. Но ведь должны быть исключения, которые не вписываются в модель «ментор-ученик».

Но у нас, римлян, увы, даже такая модель неприемлема. Мы смеемся над греками, над их пристрастием к философии и атлетическим играм. У нас отсутствуют культурные традиции, и в этом вопросе мы должны блуждать в потемках. Обычно мы пользуемся рабынями и рабами для выражения наших страстей. Такие связи не в чести, но и не запрещены. То, что римляне вообще творят со своими рабами, не поддается никакому описанию. Девочек лишают чести, мальчишек тоже. С ними обращаются как с собаками, да и правда, что дрессированная собака на рынке стоит дороже хорошенькой девчонки или мальчишки.

Из-за таких вот обычаев и считается, что воспылать страстью недостойно настоящего гражданина. Из-за этого люди, подобные Гордиану Сыщику, ищут Других путей выражения своих стремлений. Конечно, он должен иметь половое желание, но оно идет уже не по тому пути: он женится на рабыне, тем самым подымая ее до своего положения. Его поступок — насмешка над римскими установлениями, советующими брать себе жену, равную по общественному положению, не смотря на ее красоту или уродство. Но никто и не думает о том, что он честнее по отношению к ней и вернее ей, чем девяносто девять сельских жителей из ста во всей округе! Брак по любви — это так редко и непонятно для Рима!

А что касается молодых людей, то он и помышлять не смеет о них. Или, скорее, избегает этой мысли. Он слишком уважает достоинство любого человека, даже раба, чтобы, согласно всеобщему мнению, «опозорить» его, пусть даже намеком. Вместо этого он предпочитает играть роль целомудренного учителя. Такое поведение редко, но встречается, вот почему и в тебе я распознал подтверждение некоему правилу. Гордиан не истязает и не насилует своих рабов. Он не ищет связей из своего круга на стороне. Он учит, воспитывает, «возвышает» душу своих питомцев. Его жесты благородны. Он даже подбирает уличного бездомного и мальчишку-раба и усыновляет их! Какая неслыханная семья! И в то же время он бессознательно тяготеет к молодым людям, но даже прикоснуться к ним не смеет. Страсть принимает вид сострадания. Такой человек необычен, он не вписывается в рамки обыденности, он не стремится захватить власть, не хочет даже властвовать над рабами, над женщинами и так далее. Он будет даже позагадочней Катилины!

Он замолчал. Мы лежали рядом под светом луны.

— А Катилина, — спросил я, и слова для меня самого прозвучали необычно, потому что все мне сейчас казалось очень странным, — как сам Катилина вписывается в этот мир?

— Катилина, как и Гордиан, устанавливает свои правила и следует им.

Всю ночь мы провели на холме.

Как часто и бывает после того, как распаришься в бане, потом охладишься, а потом снова устанешь после и без того тягостного дня, я заснул, совершенно не заметив как. К счастью, ночь была теплой, и утренней прохлады не было. Я проснулся до рассвета. Полотенце лежало на мне словно одеяло. Катилина ушел. И луна тоже исчезла. Небо было уже не черным, но еще и не голубым, а каким-то средним. Мелкие звезды исчезли. Над горой Аргентум мерцал Люцифер, утренняя звезда.

Я встал, прикрылся полотенцем, надел сандалии, которые ночью успел снять. Медленно спустился по холму. Спина моя болела от долгого лежания на твердой земле.

Охранник на крыше конюшни зевнул, протер глаза и моргнул, увидев меня.

— Слушай, — сказал я, — а те гости, что приезжали вчера…

— Уехали, хозяин. Забрали своих лошадей час назад. Когда выбрались на Кассианову дорогу, то повернули к Риму.

Он прикусил нижнюю губу.

— Я немного встревожился, когда увидел его одного, спускающегося с холма. Но с вами было все в порядке. Спали как убитый. Я правильно сделал, что не разбудил вас?

Я угрюмо кивнул и вошел в дом.

Вифания спала, но немного зашевелилась, когда я улегся рядом.