Читаем Забытое убийство полностью

Весику вдруг стало холодно. Он почувствовал себя маленьким, меньше курицы, существом, над которым снизился с холодной усмешкой коршун и заслонил крыльями теплый солнечный луч. Где-то читал Винсент Григорьевич о благородной причине существования хищников. Они, оказывается, необходимы, чтобы освобождать мир от слабосильных, сирых и хромых особей, тем самым способствуя красоте и развитию животного царства, отбору здоровых тварей с крепкими лапами. Сейчас Винсент Григорьевич выходил таким желтеньким цыпленком, которого вот-вот пребольно, а то и смертельно тюкнут, и нужно нестись со всех ног к сараю, чтобы доказать, что ты все-таки не хуже, не жальче и не хромее других.

Винсенту Григорьевичу не понравилось ощущать себя цыпленком, да еще каким-то дефективным. Да и в какой, простите, он должен бежать сарай? В Валерину лабораторию, что ли? Винсент Григорьевич (та его часть, которая искала правды и поэтому сухо анализировала факты) зафиксировал несомненную обиду. Это была обида не столько за себя, сколько за друга, который упражнялся в словесном уничтожении Весика усердно, как музыкант, играющий гаммы.

Этот вечер, несомненно, был когда-то, понял, вздрогнув, Винсент Григорьевич. И это один из тех случаев, которые он не хотел вспомнить. Но что же такое с Валерой?

От происходившей прямо на глазах зловещей метаморфозы с близким приятелем и хорошим человеком Винсент Григорьевич чувствовал, как обида в нем наливается огнем.

Между тем Валера продолжал, издеваясь уже почти беспредельно:

— Кстати, ставлю тебе на вид. Ты знаешь, что в Русском музее сейчас выставка Врубеля? И всем, посетившим эту выставку, открываются новые бездны в гениальном и прекрасном мире замечательного художника. Но тебе не откроются! Потому что ты живешь вяло и медленно. Я все больше думаю о том, что должен принять участие в твоей судьбе. Между прочим, мне стоит лишь заикнуться, и твой институт немедленно откомандирует тебя в мою лабораторию безо всякого твоего согласия... На благо страны! А жизнь твою, кстати, давно пора менять! Да и живешь ли ты? Ты спишь! Я даже уверен, что ты втайне предпочитаешь пиво сухому вину! Это пошлость! Не бывать тебе, раздолбаю, гармоничным человеком.

Тут у Винсента Григорьевича закипело. Почему Валера отказывал Весику в будущей гармоничности? Пришла ли потом гармония хоть раз, хоть на минуту — другой вопрос! Но отказывать человеку даже в возможности согласия с миром и собой — это свинство.

А пиво? Да, Весик иногда пил пиво (Валера — никогда). Но много ли он пил? Он никак не мог пить много, потому что моментально хмелел от пива. Причем хмелел не празднично и задорно, приставая к девушкам или ввязываясь в конфликты. Пиво приносило Весику тяжелое, но порою целительное одурение, смаривающее вязким сном.

— А ты... А ты... — начал Весик. — Ты грубиян и мерзавец! Я убью тебя! Убирайся прочь!

Валера нахмурился, с сожалением посмотрел на него и зашевелил губами. Звуки опять пропали.

— Что? Что? — торжествовал Весик. — И сказать-то ничего не можешь?

«Дурак! Дурак!» — показалось ему, что губы усмехающегося Валеры складывались в эти обидные слова.

Хор цикад стал оглушительным, и в глазах Винсента Григорьевича потемнело от ярости. Ничего не видя вокруг, ничего не помня от гнева, он стал сжимать и разжимать кулаки и вдруг ощутил в правой руке невесть откуда взявшуюся рукоять. Поглядев и обнаружив замечательный серебряный кавказский кинжал, он крикнул:

— Никогда я не пойду в твою лабораторию! Получай!

И вонзил мерцающее лезвие в грудь насмешливого друга.

Однако, едва коснувшись груди, тонкое лезвие изогнулось, словно было всего лишь картонным и только раскрашенным в серебристый цвет. Весик надавил сильнее, но Валера в ответ укоризненно покачал головой. Он остался невредимым и наконец исчез вместе с Московским проспектом, тополями и трамваями.

Винсент Григорьевич, растерянно щурясь, оглядывал кухню, в которой бодренько дребезжал на газу зеркальный чайник, уже почти опустевший. В руке был зажат ножик для очистки яблок от кожуры. Его передернуло, и он с ужасом вгляделся в лезвие, но не обнаружил никаких следов крови.

Как же он сглупил! Дал волю ничтожным эмоциям! Делать этого было никак нельзя. Во-первых, Валера и так скоро умрет от воспаления легких, что же его лишний раз обижать! Во-вторых, не это ли искомое убийство, пусть отчаянное, жалкое и сумасшедшее?

Было четыре утра. Он позвонил доктору. Тот не выказал ни малейшего удивления и живо включился.