Читаем Забытое убийство полностью

— Ты начал таскать его по петербургским кафе и угощать мороженым. Ты знал о его слабом горле! Он остерегался и никогда не брал более двух шариков. Но в тот вечер, находясь в приподнятом настроении, которое ты ловко спровоцировал своим мнимым согласием перейти к нему в лабораторию, он утратил над собой контроль и съел три.

— Я не давал согласия!

— Давал! Я отлично помню его слова. Но это еще не все! Есть крошечная деталь, которая оказалась роковой, — она целиком на твоей совести. Вчера я четко вспомнила, что, когда он лежал и бредил на пятый день ангины, он вдруг сказал мне: «Мамочка, все бы ничего, но настоящей ошибкой был холодный апельсиновый сок!»

Ужаснувшись, Винсент Григорьевич вспомнил, что апельсиновый сок после мороженого действительно был. И именно по его предложению! Винсент Григорьевич считал его чудеснейшим и полезнейшим напитком. И неприязнь к бомбе у Весика была! И сейчас у Винсента Григорьевича осталась. И все же чего-то тут не хватало, что-то не складывалось в единую картину хитрого убийства...

— Каково матери? Вы все живы, вы, которых он справедливо называл раздолбаями, ваши старые мамаши могут позвонить вам, чтобы услышать сочувственные слова или наорать на вас! А я? Десять лет одиночества! И каких лет! Когда страна рушится на глазах! Но теперь я рада. Теперь я разобралась и смогу сделать то, что давно должно было быть сделано. Весик! Ты сейчас умрешь!

Она навела ствол пистолета на грудь Винсента Григорьевича и продолжала:

— Теперь я восстановлю справедливость. Я отомщу за Валеру! И когда я предстану перед ним, я так и скажу ему: «Прости, не уберегла... Но отомстила!»

Винсент Григорьевич был бесконечно измучен кошмарным собственным преступлением, сопоставлениями, анализом, синтезом да и все той же бессонницей. Он уже почти соглашался на подсказываемое ему решение задачи с убийством, совершенным неизвестно когда и где. Он с радостью принял бы смерть от сумасшедшей матери друга! Одно настораживало его: он не чувствовал долгожданного облегчения. С доктором они обговаривали, что произойдет, когда скрываемое им от себя преступление обнаружится. Во-первых, все существо его словно пронизает свет: вот оно! Во-вторых, нахлынет глубочайшее горе: что же я натворил? В-третьих, состоится встреча с собой; и вновь воздуху вернется сладкий вкус, вновь станут яркими цвета, звонкими звуки.

Ничего этого сейчас не было. Но, может быть, чувства Винсента Григорьевича покрылись сухой коркой опыта и недостаточно воспримчивы, чтобы ощутить правду во всей ее страшной свежести?

Валентина Гавриловна почувствовала его неуместную медлительность и начала заводиться еще сильнее. Ей мало было застрелить его, ей хотелось его унизить. Словно в бреду, она выкрикивала все более тяжкие и фантастические обвинения, смешивая их в какую-то странную кашу:

— Ты не любишь свою Родину, Винсент! Вот что я тебе скажу! Не буду говорить о твоем отношении к российской истории, тут и у Валеры проявлялась излишняя критичность (иначе, как юным идиотизмом, я не могу это назвать). Но взять хоть живопись! Взять хоть живопись! У тебя одни импрессионисты на уме. И что в них? Одна бесконфликтность да иллюзии! Иллюзия стога сена! Иллюзия тумана! Иллюзия женщины! Валерочке нравились импрессионисты, не спорю, но он всегда любил подчеркнуть, что Врубель с тяжелыми размышлениями о добре и зле ему ближе. Он и сам размышлял... Думаешь, он не задумывался о применении Биби? О страшных последствиях? Но Родина дороже! Когда выволокут ее, обнаженную, под смех чужих государств на позорище и будут, заламывая ей руки, издеваться над ней и сечь плетьми, ты, наверно, будешь доволен!

Этого Винсент Григорьевич вынести не мог, пусть даже Валентина Гавриловна и спятила.

— Неправда! — разволновался он. — Как вы смеете, Валентина Гавриловна! Русский север, например, мне дороже всего на свете! Я, между прочим, переписываюсь с двумя старушками из поморской деревни! Кроме французских импрессионистов, если хотите знать, я очень люблю Серова с Коровиным! Я даже люблю картину Репина «Бурлаки на Волге»!

Он вскочил со стула и начал расхаживать перед Валентиной Гавриловной, которая перехватила пистолет двумя руками и водила теперь дулом перед собой, аккуратно следуя движениям Винсента Григорьевича. Она пока не стреляла, полагая, что слушает последнее слово подсудимого.

— И никогда не допущу я смеха чужих государств, — отрицал Винсент Григорьевич. — То, что я не видел для себя возможным принять участие в создании Биби, оставалось моим личным делом! Я глубоко уважал Валеру, за то что он взял на себя этот тяжкий груз, и никогда бы не посмел остановить его.

— Но ведь посмел! — взвизгнула Валентина Гавриловна.

Винсент Григорьевич устало закрыл лицо руками. Ведь и вправду посмел: накормил Валеру ледяной пищей и тем самым убил его... Убил случайно! Но где грань между случайным и провоцируемым подспудными мотивами?

— Посме-ел! — торжествуя, крикнула Валентина Гавриловна и удовлетворенно выстрелила.