Читаем Забытое королевство полностью

“Лицзян” по-китайски означает “прекрасная река”. Такое имя город получил благодаря великой Реке Золотого песка, широко известной под названием Янцзы, – она протекает к востоку и западу от города, образуя огромную петлю, внутри которой и расположен Лицзян. Расстояние до реки от города в любом направлении не превышает сорока километров, однако для того, чтобы добраться до верхней точки петли, что на севере, потребуется несколько дней. На языке наси город называется Губи. И город, и река полностью заслуживают эпитета “прекрасный”.

В отличие от большинства китайских городов, Ли– цзян не был обнесен крепостной стеной. Для малонаселенной провинции Юньнань город этот был довольно большим. Перепись в нем никогда не проводили, но по моим оценкам, в городской черте проживало около 50 тысяч человек. Город объединял в себе множество мелких деревень, что отражалось на названиях улиц: например, Главная улица также была известна как деревня Во-бо, а улица, на которой я жил, – как деревня У-то. Официозные китайцы присвоили ряду улиц свои названия: улица Чжуншаня (Сунь Ятсена), улица Чжунчжэна (Чан Кай-ши), но на эти нововведения никто не обращал внимания. Улицы с такими названиями имелись в каждом городе Китая – теперь они, вероятно, называются именами Мао Цзэдуна и Сталина.

Благодаря тому, что в Лицзяне находилось Северо-западное управление комиссара-умиротворителя, город занимал в китайской бюрократической иерархии отнюдь не последнее место. Здесь имелась полиция, и весьма неплохая, хотя на улицах ее было практически не видно. Потасовки чаще всего улаживались вмешательством заинтересованных свидетелей либо соседей. О кражах из лавок или домов можно было в удобный момент сообщить непосредственно в участок. Мелких воришек, тянувших с прилавка продукты или сладости, наказывала сама потерпевшая сторона – чаще всего торговка, – выливая на их головы поток самой грубой площадной брани. Профессиональных карманников или грабителей банков в Ли– цзяне не водилось – для этого он был чересчур отсталым. Торговцы небрежно грузили тысячи долларов в банкнотах или сотни в слитках серебра в открытые корзины, и женщины-носильщицы степенно шли с этими корзинами на спине через весь город, минуя Главную улицу и рыночную площадь, и в целости и сохранности доставляли деньги на противоположный конец Лицзяна. Естественно, прохожие провожали эти невиданные богатства, проплывавшие у них прямо под носом, завистливыми и восхищенными взглядами, но не более того. Полиции приходилось спешить на место преступления только в случаях, когда муж закалывал ножом жену – или жена мужа.

Пологий спуск с нашего холма к рынку шел по мощеной улочке, посредине выложенной плитняком. По обе стороны возвышались покосившиеся продовольственные лавки и мастерские, где изготавливали необычайной красоты латунные висячие замки в народном стиле или тибетские сапоги. За мрачными фасадами скрывались уютные, украшенные резьбой жилые помещения.

В нижней части дорога становилась крутой и извилистой – это, как я обычно рассказывал друзьям, был самый “опасный” для меня отрезок на пути из города или в город. Здесь на ступеньках домов восседали крепко сбитые матроны-наси – они пряли шерсть, вязали, продавали фрукты или просто обменивались сплетнями. По отношению к дамам, вне зависимости от народности, я всегда использовал обращение “мадам”. В Китае это воспринимали хорошо – почему бы, подумал я, не поступать таким же образом и в Лицзяне? Вскоре после того, как мы обосновались на новом месте, мои прогулки в город стали ежедневной привычкой, и некоторые из женщин, мимо которых я проходил, стали приветствовать меня фразой “Куда направляетесь?”. В ответ я всегда улыбался и говорил: “Мадам!” Через несколько дней одна из женщин, которую я снова назвал “мадам”, поднялась и угрожающе двинулась на меня.

– Каждый раз, как проходишь мимо, ты называешь нас manda (дура)! – закричала она. – Еще раз это скажешь – и я тебя так отделаю, что мало не покажется!

Она была в бешенстве. Остальные женщины покатились со смеху. Я со всем возможным в такой ситуации достоинством попытался объяснить ей, в чем дело.

– Мадам, – ответил я, – это такое вежливое обращение. По-итальянски оно звучит как Ma Jama и значит то же самое, что по-китайски “Ма Да Ма” (мать великая мать). Даже у наси женщинам в возрасте говорят “дама”.

Не знаю, поняли ли они меня, но с тех пор я не перестал называть их “мадам”, и каждый раз какая-нибудь из женщин притворно сердилась на меня.

– Он опять назвал меня дурой! – восклицала она.

– Ну погоди, мы до тебя доберемся! – хихикали остальные. Это были не пустые слова: иногда они пытались выхватить у меня трость или тянули меня сзади за штаны, но потом всякий раз просили прощения и дарили мне в утешение апельсин, пару грецких орехов или пьяную сливу (их по нескольку месяцев выдерживали в крепком вине). Темными ночами они провожали меня вверх по холму, освещая путь горящими сосновыми лучинами-миньцзе.