Читаем Забытое королевство полностью

После этих душераздирающих событий все вокруг переменилось, и атмосфера в Лицзяне была уже не та, что прежде. Чувство безопасности и уверенности в завтрашнем дне испарилось, люди утратили былой интерес к работе и даже к отдыху. Ло Цюнь ушел, однако нанесенный им ущерб никуда не делся. Хэцзинский рынок прекратил свое существование; то же случилось с рынками в Цзяньчжуане и Эръюане. Люди лишились денег и товаров – а заодно, похоже, и бодрости духа. Всем было не до торговли. Всюду царило беспокойство, то и дело случались мелкие грабежи, бродили всевозможные слухи. Караванные пути, и до того не вполне безопасные, окончательно испортились с появлением десятков хорошо вооруженных и бесстрашных с виду небольших банд. Одни говорили, что это остатки армии Ло Цюня, другие утверждали, что нет. Телефонную связь с Хэцзином удалось наладить, однако телеграфная линия, ведущая в Куньмин, все еще оставалась под контролем отступающей армии бандитов. Оружие, розданное администрацией крестьянам, не вернулось обратно: люди говорили, что ждут дальнейших неприятностей. Отчего? Где? Когда? Никто не знал наверняка, однако в воздухе было разлито напряженное ожидание. Все ждали чего-то нового – и, возможно, страшного.

Вскоре в городе прошли слухи, что Цзяньчжуан “переметнулся”. Никто в точности не понимал, что под этим подразумевается. Люди говорили, что Паошань на Бирманской дороге “переметнулся” уже давно – с месяц-два назад. Теперь группа людей оттуда добралась до Эръюаня, поработала и там, а оттуда пришла в Цзяньчжуан. Что это были за люди? Никто толком ничего не знал. Возможно, коммунисты? Нет, они сами утверждали, что не коммунисты. Однако одевались они в какую-то форму, очень простую, темно-синего цвета, а на головах носили необычные фуражки. Они провозвещали конец эры землевладельцев, гегемонию бедноты и избавление от всяческой роскоши. Рассказывали, что для начала они реквизировали ряд лучших городских домов и установили в городе строжайший комендантский час. Покидать город дозволялось лишь с особого разрешения, и землевладельцам в нем обычно отказывали. Все проходящие через город караваны обыскивались, некоторые товары и оружие изымались. Они запретили пользоваться паланкинами мужчинам до шестидесяти лет, так что некоторых путешественников из Лицзяна в Сягуань грубо вытаскивали из паланкинов, заставляли расплачиваться с носильщиками по полному тарифу и продолжать путь пешком. Они избрали комитет, состоявший из беднейших людей города, который и начал управлять им в тесном сотрудничестве с этой таинственной группой.

Из слухов и свидетельств очевидцев складывалась совершенно определенная картина – я не мог избавиться от ощущения, что уже сталкивался с чем-то подобным. Почерк таинственных реформаторов был хорошо мне знаком. Сердце мое сжалось от ужасного предчувствия.

Я сидел за письменным столом, одолеваемый тревогой и чувством мучительной неопределенности с легкой примесью страха. Работать не было ни желания, ни сил, да и работы у меня не осталось. Горожан и крестьян охватила тотальная апатия – кому сейчас нужны были кооперативы? Люди собирались группками и шептались, без энтузиазма возвращаясь к обычным делам. Будучи в полной растерянности, я внезапно решил отправиться к моему доброму близкому другу Уханю и выяснить у него, что на самом деле происходит. Ухань знал множество людей как в городе, так и в деревнях, и он наверняка мог бы многое мне объяснить и помочь советом. В ту же минуту на лестнице раздались звуки шагов, и в мой кабинет вошел Ухань собственной персоной. То было почти невероятное совпадение – истинный пример телепатии. Ухань сказал, что пришел пригласить меня завтра утром к себе в деревню, где он намеревается провести ритуал муан-пеу. Сейчас у него нет времени на разговоры, добавил он, поскольку ему нужно закупить для ритуала благовония и другие предметы и поскорее вернуться домой, чтобы провести необходимые приготовления.

На следующий день я вышел из дому, едва рассвело, и к десяти утра прибыл в деревенский дом Уханя. По обычаю, Ухань всю ночь постился в священном месте с друзьями и шаманами-томба и к моему приезду был полностью готов к началу церемонии. Мы проследовали на священное место для жертвоприношений, какое имеется в каждой насийской деревне. Оно располагалось на небольшой поляне, окруженное рощей вековых деревьев и широкой стеной из камней и булыжников, в конце которой стоял длинный алтарь, также сложенный из грубого камня. На этом алтаре лежал между двух свечей треугольный плужный лемех и приношения в виде зерна. По обе стороны алтаря стояли особые курительные палочки гигантского размера. Ухань несколько раз простерся перед алтарем, сжимая в руках благовония.