— А мне плевать, кто ты такой!

И словесными помоями меня щедро окатила, злостью облив, заставляя сердце болезненно сжаться.

Нир, не выдержав этого хамства, зажал ей рот.

Девушка вырывалась. Кажется, даже укусила его, но он её держал крепко, терпел. Она ещё пыталась избавиться от его ладони, грубо закрывающей ей рот. Мычала, видимо, хотела сказать что-то сердитое или очередную гадость обо мне. Козёл похотливый — это, пожалуй, самое ласковое слово из тех, которыми она меня «приласкала» при встрече. Но… почему?..

Хэм отчаянно посмотрел на меня. В глазах его читался вопрос. Надо было что-то сделать, но что? Я не понимал. Я пребывал в диком смятении чувств.

И глава разведчиков, вздохнув, самовольно принял решение, использовав заклинание насильственного сна, после которого она почти сразу же обмякла в его руках…

"Оборванная мелодия" 9.6

Увы, она была моей родной дочерью, эта рыжая девица, найденная в доме сына ненавистного Рана. Эта нахалка! Эта дрянь посмела плюнуть мне в лицо! Она кричала мне грязные человеческие слова, пока ей не заткнули рот. Я только лишь пришёл, только нашёл её, но она… она уже ненавидела меня!

Зарёна… Заря, светлая… Что за усмешка судьбы выбирать такие добрые слова в имя для той, которая стала для меня одним из новых, очень тяжёлых кошмаров?!

Ей тоже не нужен был эльфийский трон. Вторая из женщин, которая посмела заявить, что не нуждается в моём троне! Да, в общем-то, она сразу и чётко показала, что также не нуждается и во мне. Знать своего родного отца не желает. Кажется, мать её возненавидела меня. Как и Тэл… или… Или же муж той милой девушки обиду надолго затаив, долго жену свою за измену мучил? Так измывался над той, что даже дочь подросшая этот кошмар наблюдала? И слушала, слушала бедная, гадости, сказанные о матери? И, наверняка, гадостей не меньше досталось и мне…

А мой младший сын застыл на Грани, как ни боролись за его жизнь, наши и драконьи лекаря…

Кана уже не вернёшь: Кан давно переступил Грань. Сгорел живым из-за меня. Теперь вот на Грани и мой Лэр. А моя дочка ненавидит меня.

Я ненавидел мою жизнь! О, как я ненавидел злую, несчастную мою жизнь! И как я ненавидел себя, за то, что хорошим отцом стать моим детям я не сумел. Ни одному не сумел! Ни одному из троих!

Была ночь… очередная бессонная ночь, когда я вновь выгнал королеву, пытавшуюся меня отвлечь. Когда сидел на краю своей холодной постели и в полутьме, лишь немного сбитой искусственным огнём, крутил кинжал в руках. Долго крутил его… Мне так хотелось воткнуть его в себя! Или отрезать себе руки, которые тянулись к тем женщинам… Руки, испоганившие им жизнь! Обе своих руки! Искушение было сильным…

Жена что-то кричала снаружи. Я её вовсе не слышал. И даже когда она наконец-то умолкла, обрадовался.

Страшные мгновения… Кинжал в моих руках… И больно… боль жуткая на сердце…

— Но у вас есть дочь! — вдруг закричала жена, — У вас осталась она! Если до меня вам дела нет, то живите хотя бы ради неё!

Кинжал застыл в моих руках. И, застыв, когда отвлёкся я, скользнул по пальцу лезвием. Но было так мерзко, так гадостно на душе, что боли я в порезанном руке не ощущал.

— Кто позаботится о ней, если ты за Грань перейдёшь? — отчаянно выдохнула королева. И, кажется, об дверь, в которую столько билась, оперлась обессилено. И по двери сползла на крыльцо. И замерла там. Затихла. Измученная.

Как она поняла?.. Как она поняла, что я?.. Что я в ту ночь так отчаянно и так сильно хотел уйти и бросить всё?..

Жена молчала долго. Потом заплакала, беззвучно. Она умела так плакать, чтобы незаметно, когда я её доводил. Только голос её предал, когда она вновь заговорила, уже едва слышно:

— Раз зачал ребёнка, то имей совесть, чтобы заботиться о нём. Чтобы ты больше не бросал её! Она… она такая отчаянная! Кажется, она очень сложно жила… — и уже сердито бросила: — Как ты посмел захотеть оставить её?!

Вздохнула тяжело. Смяла ткань платья. И добавила уже едва слышно:

— И меня?..

Я ещё сидел. А она, наверное, плакала там. Снова плакала, желая укрыться со своей печалью и отчаянием. Третья женщина, которая плакала из-за меня. Хотя… она пока ещё не возненавидела меня! Странно, но она ещё не успела меня возненавидеть…

Шумно выдохнув, отбросил кинжал.

Дверь распахнул. И королева, пропавшая в свои боль и страх, не ожидавшая или не услышавшая, как подошёл, рухнула в комнату, к моим ногам.

Подхватил жену на руки. Робко поцеловал в затылок — она вся как-то застыла, даже плакать перестала — и тихо сказал:

— Я позабочусь о ней. Ты права, ведь она тоже моё дитя. Как Лэр… и…

И едва не удержался, чтобы не сказать «И как Кан».