Читаем За давностью лет полностью

О том, что жандармам все известно о нашей подпольной работе, было ясно на допросах. Хотя все мы категорически отрицали какое-либо участие в социал-демократическом движении, по вопросам следователя чувствовалось, что он знает далее, кого мы переправили в последнее время за Урал, начиная с того момента, как в нашей группе появились Гусев и Афанасьев. Естественно, раз Гусев был убит, то наше подозрение в предательстве пало на Афанасьева. Это подозрение укрепилось после того, как я случайно столкнулся с ним в тюремном коридоре, когда меня вели на допрос, а его, видимо, с допроса. Увидев меня, он рванулся вперед так, что охранник, шедший сзади, не успел его остановить, бросился ко мне и горячо зашептал: „Гриня! Это я! Это я один во всем виноват! Будь проклят час...”

В это время охранник грубо обхватил его сзади, сдавив шею так, что Афанасьев захрипел. Меня же мой охранник сильно толкнул в спину: „Проходи живее!”

О том, что Афанасьев — предатель, я хотел сообщить в подпольную организацию, работавшую в городе, но записку мою перехватили. Однако я был уверен, что Афанасьев стал предателем не по убеждению, а поддавшись страху. То, что он не был штатным агентом охранки, показал суд. Его, как и всех нас, приговорили к трем годам каторжной тюрьмы.

В арестантском вагоне нас доставили в Иркутск. Отсюда нам предстоял долгий путь к месту отбывания каторжных работ. Сначала нас погнали в Александровскую центральную пересыльную тюрьму, расположенную в 75 верстах от Иркутска.

Это расстояние партия должна была пройти в два дня, в первый — 35 верст, во второй — 40. Пронзительная декабрьская стужа, тяжелые кандалы на ногах, крики конвойных, „подбадривавших” отставших с помощью ружейных прикладов, — все это было как кошмарный сон. Я шел рядом с Новинским, стараясь все время поддерживать его. Афанасьева-Симонова, шедшего сзади, я старался не замечать. Не то что говорить с ним, глядеть на него мне было омерзительно.