Читаем Взгляд полностью

Рассмотрим пример успешной революции. Много лет назад произошла революция в Мексике. Она была направлена против тоталитаризма, коррупции, правления латифундистов и клерикалов — я бы сказал, прекрасная левая революция. Институционно-революционная партия, совершившая эту революцию, является правящей и по сей день, находясь у власти семьдесят лет. Уже в самом ее названии заложен парадокс: как может партия быть одновременно институционной и революционной? Кстати, когда эта только революционная поначалу партия стала еще и институционной, то и Мексика во многом стала такой, какой была до революции: в нее вернулись латифундизм и церковь, а коррупция никуда и не пропадала, потому что ни одна революция не знает, как с ней справиться. Итак, партия стала институционной, с той лишь разницей, что вместо одной группы людей к власти пришла другая.

Для революции любая остановка гибельна. Формируется новый правящий класс, меняется управленческий аппарат, вводятся новые нормы общественной жизни — и революции больше нет. Это вызывает огромное разочарование у идейных революционеров. У меня нет никаких причин защищать Сталина; общепризнано, что его репрессии конца тридцатых годов были направлены прежде всего против старых членов партии. В результате непосредственные участники создания ВКП(б) и организаторы октябрьского переворота были либо уничтожены, либо отправлены в Сибирь. Я был знаком с людьми, пережившими это, и они обвиняют Сталина во всех бедах человечества, но сталинский террор был в определенном смысле исторической необходимостью. Для того, чтобы создать новый истеблишмент, надо убрать революционеров, людей, которые, веря в то, что нужно подталкивать события для улучшения мира, не могут оставаться спокойными и будут продолжать делать это. Если же они остановятся, придя к выводу, что революция достигла своей высшей точки (а достижения ее действительно бывают весьма впечатляющими), — она мертва.

Приведу другой пример. Сионизм в своей основе был революционным движением, бунтом против положения евреев в диаспоре, с которой он был намерен покончить вообще. Его целью, объявленной с самого начала, было создание еврейского государства — и он умер, когда это произошло. Для каждого непредвзятого наблюдателя очевидно, что сионизм стал достоянием истории, подобно мексиканской институционно-революци-онной партии, и исчерпал он себя именно потому, что достиг своей цели. Кстати — и это удивительное явление в конформистской израильской политике, — человек, возглавлявший сионистскую революцию, Бен-Гурион, был глубоко разочарован сложившейся ситуацией и стремился дать новое определение понятию сионизм, в более радикальной форме. Он чувствовал то же самое: сионистское движение умерло, как только достигло своей цели.

Итак, революция и революционеры гибнут — как в случае победы, так и в случае поражения. Это одна сторона вопроса. Есть у него и другая сторона, которая, судя по всему, является частью истории любой революции. Я бы сформулировал так: каждая революция имеет четкое представление о том, что плохо в настоящем или в прошлом, — ведь нет смысла становиться революционером тому, кто доволен сложившимся положением. Таким образом, революция — это то, что начинают, если нынешняя ситуация нестерпима, когда есть представление о том, насколько плох сегодняшний день, есть прекрасная модель будущего и огромная вера, разрабатываются стратегия и тактика действий. Некоторые из подобных планов были очень мудро продуманы; Мао Цзэдун и многие другие теоретики революции написали уйму книг о том, как действовать, чтобы она была успешной. Постоянно ведутся дискуссии, и иногда даже плодотворные, о том, как заставить эти идеи работать. Правда, некоторым, судя по всему, было все равно, о какой революции идет речь. Возьмите, например, Че Гевару: он был профессиональным революционером, но, судя по всему, ему было совершенно неважно, каковы цели революции, — главное, чтобы она была. А вот на следующий вопрос нет ответа практически ни у одной революционной системы: что надо делать после победы революции? Ответ на это если и дается, то в очень туманном, общем и неконкретном виде. Это верно по отношению и к марксизму, и к сионизму. Говорят обо всем, начиная с ужасов прошлого и кончая тем, каким путем изменить ситуацию, — но не о том, что делать после того, как это случится. Поражение любой революции не бывает случайностью, которая может и повториться. Уж на что была успешной французская революция — однако, достигнув своей цели, она умерла. То же самое произошло и с русской революцией, и с сионистской.