Как в замедленной съемке, я видел палец на курке и необъятный, двенадцатимиллиметровый зев ствольной кромки. Палец чуть-чуть побелел, моя рука, которой я все еще пытался выдернуть свой «ягуар» откуда-то сбоку, из-под куртки, уже пошла назад, мои пальцы сбрасывали предохранитель…

Выстрел отдался в моих ушах громовым раскатом, удар в грудь заставил сжаться, хотя я знал, что это не поможет, потому что на этот раз я встречал не кулак противника, не его ногу, даже не финку или заточку… Это был жакан, охотничья пуля, заламывающая медведя при одном-единственном попадании…

Что-то во мне оборвалось, остатком сознания я понял, что останавливающая волна бросила меня назад с такой силой, что я проламываю какую-то полугнилую перегородку, и все вокруг померкло…

 Глава 12

Менты, как ни странно, приехали очень быстро. Я еще даже не отдышался как следует, сидя на ступенях веранды, как их машина с мигалкой уже появилась в конце улицы и тихонько протащилась к «БМВ» Аркадии, прячась за него, как бедный родственник на званом обеде.

Грудь болела чудовищно. Я даже не подозревал, что может так болеть грудная клетка. Помню, как-то меня пытались закатать древесными стволами, устроив якобы обвал, и одно дерево меня зацепило-таки, но и тогда я чувствовал себя совершенно здоровеньким по сравнению с тем, что было на этот раз.

Когда я пришел в себя, как ни странно, я стоял. Держался за перила, но стоял. И из ствола моего револьвера поднимался дымок. Значит, я стрелял. Это, вероятно, меня и спасло.

Я все-таки вытащил пушку на грудь и выстрелил один-единственный раз куда-то в потолок. Был без сознания, абсолютно был выключен, но все-таки выстрелил. И тот, кто хотел меня укокошить, сдрейфил. Подумал, что промахнулся, вероятно, подхватил напарника и вывалился через заднюю дверь. А потом они – я понял уже по следам – бросились на зады этого ряда дач, где у них, вероятно, была машина.

Главное, он меня не достреливал, тоже, значит, нервишки шалили. Опасался, что в дуэли я его уделаю. И уделал бы, как пить дать, если бы хоть что-то соображал, что-то видел или что-то вообще чувствовал.

Меня спас, конечно, жилет. Небольшая на вид пластина стали закрыла мою грудную клетку, и мягкий, отлитый из чистого свинца жакан, на счастье – не пуля, например, со стальным сердечником, а всего лишь свинцовая болваночка, – расплющилась об этот лист, как о наковальню. Вернее, наковальней послужила моя грудь, но я был не в обиде. Что угодно, только не дырка в теле, потому что дырка от двенадцати миллиметров была бы такая, что я целиком в нее поместился бы, да еще можно было бы на грузовике рядом проехать.

И все-таки я чувствовал себя довольно глупо. Во-первых, они меня подловили. Во-вторых, я дал им в себя выстрелить. В третьих, у них этот выстрел получился. В четвертых, они смылись. То есть я их не взял. Мне тошно становилось при одной мысли о том, что придется теперь выслушать от Шефа и что придется пережить на следующем инструктаже от Основного.

Но вообще-то я был готов все это перенести, потому что в любом качестве это означало – жизнь. Я был жив. И все благодаря ворчливому приказу Шефа.

Менты оттеснили Воеводина, один из них наклонился ко мне.

Я попросил его, потому что левая рука не поднималась, достать мое удостоверение. Это было то же самое, с которым я ходил сегодня в ГАИ. Удостоверившись, что я почти свой, хотя и без усов и с другой прической, ребята из местной ментуры немного подобрели, но книжечку пока не отдали, а унесли куда-то, я полагаю, для проверки. Они послали пару молодых орлов посмотреть следы, с ними пошел какой-то лейтенант. Потом обследовали место драки, нашли отметину от моего выстрела. Но дальше нам не повезло.

Парень, который в меня стрелял, не передернул затвор, а это значит, что у нас не было гильзы. Очень плохо, решил я. Ради гильзы я бы решился еще раз постоять перед его стволом – на них очень часто отпечатываются чудные пальчики… Нет, все-таки не решился бы. Главное, я был жив, а перед стволами еще настоюсь.

Потом появился капитан. Он стал снимать протокол.

Я рассказал, что помнил. Почти честно рассказал. Капитан это понял.

– Так, – он поставил в блокнот какую-то закорючку. – Ну а какими они были?

– Я же говорил. Один здоровый, похож на качка.

– Похож или был качком?

– Скорее был. Двигался как-то, как они двигаются, руки, что ли, не до конца распрямлял, вот… А второй, мелкий, пронырливый такой.

– Как ты понял, что он пронырливый?

– Ну, такие всегда шныряют. Знаешь, у углы есть такая должность – выставок?

Выставком называли обычно самого хлипкого, невзрачного и слабенького члена банды, иногда даже и девицу, который должен был вести себя так нагло, чтобы спровоцировать ругань и естественное желание оттаскать его, скажем, за ухо. Но когда доходило до дела, он прятался за больших дядей, и у них было как бы законное право защитить кореша от агрессора.

Капитан кивнул.

– Малец?

– Нет, уже взрослый. Но по повадкам все равно какой-то пацанистый.

– Он и стрелял?

Я кивнул.