Читаем Высший пилотаж киллера полностью

Подходы к дому оказались глубоко завалены снегом. Но одна странная тропка там все-таки была, вероятно, ее протоптали собаки. Собак, судя по тем следам, которые еще можно было разглядеть, водилось тут немало. Я осмотрелся, в самом деле, в трех дачах я заметил свет в окнах. Это делало поселок живым и более теплым, чем он мне показался вначале.

Жить на дачах зимой стало почти модным, когда цены на сдаваемое в Москве жилье поднялись до небес, и для многих единственным доходным делом оказалась возможность сдавать свою квартиру, а жить на даче, если она позволяла без чрезмерных трудностей перенести осень, зиму и весну.

Пока Воеводин с помощью жены выгружал Аркадию, я стоял рядом, перебирая ключи. Аркадия, оказавшись на снегу в своем дурацком кресле, крепко вдохнула морозный воздух.

– Хорошо тут, сосной пахнет. – Она помолчала. – И время самое мое любимое – ранние сумерки. Обрати внимание, Галина Константиновна, как снег по-особенному поблескивает от этого. Кажется, вот-вот Новый год настанет.

Константиновна смущенно улыбнулась и выволокла из машины еще один плед. Из-за угла сарая показался Воеводин с лопатой для снега.

– Сейчас, хозяйка, сейчас, разгребем тебе дорожку, и ты подъедешь к дому, как положено.

Аркадия искоса посмотрела на меня, должно быть, определяла, как я реагирую на «хозяйку». Я никак не реагировал, меня только ключи и интересовали. Кажется, я в них все-таки разобрался.

Воеводин врубился в снег, как роторный экскаватор. Пройти ему нужно было не меньше семидесяти метров. Глубина снега – поболее тридцати сантиметров, работы у него было на час с лихвой. Мне не нужно было ждать, я обошел его и потопал к даче.

– Вы куда, Илья?

– Посмотрю, пока вы не подъехали, составлю собственное мнение. – Не уверен, что вообще нужно было отвечать, но все-таки она и вправду тут хозяйка.

На огромном крытом крыльце с лавками вокруг маленького, самодельного столика остались пустые бутылки, впрочем, не очень много. Я на мгновение смутился, но потом заметил груды серой, почти бесцветной пыли, и успокоился. Если бомжи тут и ночевали, то это было еще до снега, больше месяца назад. Пыль на это явно указывала, а еще никому не удалось обмануть пыль.

Двери открылись довольно легко, так же легко открылась решетка, и другая дверь – внутренняя, высокая, крашенная белой краской, какую я видел только в старых домах. На меня дохнуло легким запахом старой мастики, книжной пылью и многонедельной сухостью. В таком воздухе еловые шишки должны становиться совершенно похожими на ощетинившихся ежей.

Я прошел через большую главную комнату, от нее отходило три или четыре двери, а совсем сбоку у крохотной печки, встроенной в большую, кухонную, на второй этаж вела ломаная лестница с покосившимися перилами и неверными ступенями. Нет, дверей все-таки было три, одна фанерная дверца вела во встроенный шкаф, битком набитый старыми, слежавшимися, как листья, пальто и плащами. От всех них несло запахом чужих жизней, других, давно ушедших людей. Мне стало грустно.

Дальняя дверь вела на кухню, и там явно была устроена вторая терраса, на которой семейство обедало в воскресные дни, когда все могли собраться за одним столом, под большим, матерчатым абажуром. Я был уверен, что абажур еще где-то тут сохранился. Может быть, лежал на чердаке, порванный в одном месте, выцветший, но ни у кого не поднималась рука его выбросить…

Кто-то крикнул снаружи. Я вышел на террасу. Воеводин пропахал уже больше четверти пути. Быстро он, однако. Кричала Галина Константиновна.

– Илья, ну что там у вас?

Я поднял руку.

– Все в порядке. Присоединяйтесь!

Вернулся в большую комнату. Так, один закуток, отходящий от большой комнаты, был, без сомнения, родительской спальней, потом ее, вероятно, заняла Аркадия. И вид через серые от пыли тюлевые занавески, если их постирать, недурен, сосны, кусочки неба, отдаленный шум электрички… Правильно, тут же неподалеку проходит Казанская ветка.

Во второй комнате… Я насторожился, я еще не понял, что происходит, но что-то мне не понравилось, я рефлекторно уже тянулся к револьверу… Но опоздал!

Тяжелый, словно кувалдой, удар обрушился мне на плечо, и если бы я не выставил в последний миг руку, меня просто вколотило бы в пол, как гвоздь. Удар был так силен, что у меня потемнело в глазах. Еще не соображая, что делаю, я нанес удар ногой прямо перед собой, и – о чудо – попал. Тот, кто меня атаковал, судорожно всхлипнул и повис на перилах лестницы. Я поднял голову, чтобы рассмотреть его.

В сумерках он казался очень мощным, просто какая-то глыба мускулов и костей. И все-таки он согнулся, потому что мой зимний сапог с рифленой подметкой угодил ему в пах. Не по-настоящему, к сожалению, иначе он бы на ногах не устоял, но где-то близко. Я уже приготовился вырубить ему опорную ногу подсечкой в коленную чашечку, но тут сверху посыпалась какая-то шелуха. Я поднял голову и увидел то, от чего давно просыпался в иные ночи в холодном поту – прямо на меня смотрел ствол ружья.