Читаем Вырла полностью

Разумеется, осиротевшие чудища хотели их съесть… Кипинатар не позволил. Он произнес иерихонское трубное «МЯУ», от которого содрогнулась земля и дюжина галок пала замертво.

— Они оказали нам услугу, — напомнил он с пафосом мормонского проповедника. — Мы же не люди какие-то, чтобы платить подлянкой. Даже палачам. Палач — орудие в руках Укко. Или вы сомневаетесь в том, что этих человеческих созданий к нам направил всевышний?

— М-да, а я считал Волгина простым алко-слесарем, — тихо пошутил Евгений Петрович.

— Представители рабочих профессий вообще полны неожиданностей, — ответил Фёдор Михайлович. — Некий плотник из Назарета тоже подбухивал.

Геннадий принес полицейскую машину к основанию зиккурата — у тролля, оказывается, были крылья, они скатывались в четыре небольших кожаных свертка на спине.

— Времени мало. — Баба Акка погладила по плечу сначала Финка, затем Тризны. — Ох, вижу я над вами тучу тёмную. Глупые и злые на вас обиду копят.

— На нас… — фыркнул Федя. — Если б только!

— Ага, — подтвердил Яло-Пекка. — Пустить бы вырлу по стране. Огромную, свирепую Справедливость. Не красную, не белую, не коричневую и не цвета радуги-дуги. Прозрачную. Чтоб смыла к Евгении Марковне всех убийц, воров, насильников и доносчиков. Без разницы, кто они и где они.

— Езжайте, мальчики. Спасибо. — Ведьма им поклонилась. — Вырлу мы найдём. Езжайте. Kaikkea hyvää ja siunausta sinulle ja perheellesi tuleviin vuosiin (всего наилучшего и благословенного вам и вашей семье на долгие годы, — финск.)

Полиционер гнал наперегонки с пламенем. Он заставлял УАЗик буквально лететь над полыхающей дорогой, пока любознательный Фёдор разглядывал устойчивые к высоким температурам формы жизни, беснующиеся в стонущем лесу. Монстры напоминали помесь гиббонов и саранчи. Они грызли объятые огнем стволы, кидались углями, будто снежками. Твари беззаботные! До чего хочется к ним — туда, в пекло… В топку!

— Jumalalla, vannon, et ota minua mukaasi! («Боже, клянусь, ты не заберешь меня с собой!» — финск.). — спорил с судьбой товарищ майор.

Ожог шестидесяти процентов тела. Паралич мимических мышц. Впитавшийся в кожу запах крови Васи Чемодана. Финк не боялся смерти, но…. снова поджариться? Фигушки!

«Допустим… Допустим, это самое яркое, в прямом и переносном, что с нами случится, — размышлял псих и терапевт, два в одном мистере Тризны. — Возможно, мы превратимся в призраков, как солдаты, выкинутые на берег мира. Задохнемся от нормальности».

Уйти сейчас, уйти на пике… Не оставить после ни могилы, ни вдовы, ни грызущихся из-за наследства детишечек, ни книги мемуаров средней под-литературной ценности. «Профилактика суицида в сельской местности». Не нужна она, профессор Чевизов. Не ваше дело, что творится в мятой, словно трижды неудачно согнутый лист для оригами, душе. Алкашеской или подростковой. Береньзеньской. Зареченской.

Когда стихает яростная буря,

Сюда приходит девочка-малютка

И робко так садится на качели,

Закутываясь в бабушкину шаль.

Скрипят, скрипят под ветками качели,

И так шумит над девочкой береза

И так вздыхает горестно и страстно,

Как будто человеческою речью

Она желает что-то рассказать.

Они друг другу так необходимы!

Но я нарушил их уединенье,

Когда однажды шлялся по деревне

И вдруг спросил играючи — «Шалунья!

О чем поешь? «Малютка отвернулась

И говорит — «Я не пою, я плачу»…

Они вырулили на полянку. Еще не тронутую, зеленую, усыпанную меленькими цветочками, заячьей капустой и папоротником. Довольно топкую из-за подземных ключей.

— ОСТОРОЖНО! — крикнул штурман Федя.

«Капитан» Финк среагировал молниеносно, вильнул, и Владю Селижарова не стукнуло бампером УАЗика. В трясину машина не угодила тоже благодаря чудесным чухонским рефлексам.

— Ты что?! — «Майор Том», сдав назад, вытаращился на мажора. — Ебанулся? Сигай в тачку!

Влади облизнул пересохшие губы.

— Неее…

Он выбросил вперёд руки, подпрыгнул, принялся вихляться. Он не колотился в припадке, он танцевал! Багровые лохмотья одежки развивались бахромой.

«Причудливый экземпляр», — подумал Федя.

— Это я, папа. — Пациент № 1 уставился на Евгения Петровича. — Я поджег лес. Мужской поступок? Волевой? — В нем клокотали хохот и рыдания. — Я же… я же не ты! Я плакал на «Хатико»! И на полку добра в магазине всегда вкусненькое клал. Мой зефир в шоколаде брали не пенсы — тетки в меховых шапках. Я их ненавижу! Сук! Конченных!

Он перешел на визг.

— Ты — говно, папа! Внутри и снаружи! Кровавое говно! — Пауза. — Мамочка! Мамулечка!

На роль матери юноша назначил Федора. Осведомленный о некоторой феминности своего образа, Теодор лишь кивнул. Мол, слушаю, сынок.