— Через всю Береньзень идет. На погост. Мама моя там.

— Эм-м… Соболезную?

— Ольга Генриховна Ростовцева. На погосте — помяни!

— Я не поеду на кладбище.

— Почему? — изумился сын Ольги Генриховны, будто ФМ заявил ему, что, находясь в Париже, не собирается посещать этот ваш Лувр.

— До свидания.

Федор с чемоданчиком оказался на тротуаре под табличкой Орджоникидзе/ Победы. Шоссе шепеляво свистело редкими авто.

Глава четвёртая. Меланхолия и мерехлюндия

Волгин вел свою «волгу». Латанную, дребезжащую. Зато не «оку». Дед объяснил ему в далеком детстве, и он запомнил на всю жизнь: «волга» ломается, потому что женщина, течет, потому что река. У нее есть душа. Попросишь, и заведется. А обзовешь — усё! Пока не извинишься, даже дворники не заработают.

Радио бубнило новости: в шаверме из палатки на улице Героев Панфиловцев нашли крысиный хвост. Глава администрации Рузский подарил детям книжные закладки от Партии и Правительства. Пенсионерка упала в магазине и кокнула тридцать два яйца.

А Береньзень сегодня не скучала!

Волгин притормозил около голосующего дяденьки. В пиджаке, с бородкой. Занесла его сюда нелегкая!

— Орджоникидзе, восемьсот семь. Сколько? — При ближайшем рассмотрении «дяденька» помолодел. До паренька.

— Сколько чего? — растерялся ВВ.

— За сколько рублей стерлингов довезете?

— За нуль. Мне по пути.

— Альтруист в глубинке. Плюс сто к вашей карме! С меня пиво.

Бородатенький юнец разместился на заднем сидении, его чемоданчик юркнул ему под ноги, как собачка.

— Только про пиво догнал, — признался Волгин.

— Вы ухватили суть.

— А-а-а…

ВВ не любил столичных. И людей, и водку, и батон. Людей — особенно. Богаче они. Квартиры ихние стоят, хотя, чему стоить-то? Скворечники! Театры у них. А они в них ходят? В музеи? Был Василич там, где «Девочка с персиками» (копия его школьной подружки, Ренатки, пухленькая, темненькая). Василич был, были китайцы, французы — два педика в шарфиках, дети из Молдовы и Казахстана. И ни единого столичного кренделя!

Десять километров пролетели в молчании. Паренек выгрузился около поликлиники и крематория.

— В каком баре я могу вас угостить?

— Да забей, Масква. Ни тебе со мной, ни мне с тобой.

— Как скажите. Но я не из Москвы.

Флегматичный Федор Михайлович и грязно-желтое, цвета желчи, здание поликлиники дисгармонировали друг с другом. Он, льняной, ненавязчиво надушенный и чуть-чуть токсичный, словно пар из вейпа. Оно — бетонно-блочное, пропитанное хлоркой.

У врат восседал стражник о зубах железных и багряных волосах, взор тусклый приковавший к маленькому пузатому телевизору, на экране которого грустную девушку гнусно объективизировал подозрительный усач.

— Те худа?

«И куда, и худо. Емко», — мысленно отметил Теодор.

— К главврачу.

— Прям к хлавному?!

Пришлось набрать на стационарном дисковом аппарате (мобильный по-прежнему отрицал Береньзень) код кабинета «хлавного», Льва Львовича Богобоязненного.

— Калерия Анатольевна! Шестой раз! — нервно взвизгнула трубка. — Плевать мне, с кем в вашем сериале кто чего!

— Говорит доктор Тризны, — рапортовал Федя. — Калерия Анатольевна меня не пущает.

— Пустите его! — велел тенор.

— А он хто? — спросила дотошная Калерия Анатольевна.

— Психотерапевт.

— О-о-о… По Некукушкиным! Сторчится же! Эх… И помогать им, уродам, обязаны. И хлопчика жаль губить. — Переживала она искренне, зато недолго. — Сторчится, и ладушки!

***

Магазин «Пивия», следующая по значимости после кладбища достопримечательность ПГТ1, притаился во дворике на Панфиловцах между домами без номеров в построенном пленными немцами двухэтажном особняке супротив сквера. Здесь торговали разливным пивом и настоечками — для надежных клиентов. В ассортименте была — перцовая/юбилейная, дамская — осьмнадцати градулей, целебная/утренняя и монастырская, видать на те случаи, когда целебная уже не исцеляет. Катя, Нина и Анжела, продавщицы, хи-хи, ха-ха и хо-хо, пышную свою красу подчеркивали всеми средствами выразительности. Осмелься, не загляни в декольте! Она ж обидится и не дольет!

Волгин прошмыгнул мимо «Пивии»: в кредит простому человеку не наливалось. Капитализм чертов!

Цяжкая половина месяца, подвальная. Бегаешь, как голодный кот, ищешь его, ищешь — запах халявы. Чего не взял с Масквы? Триста! Хоть пятихатку! Он не обеднеет…

Не, мы гордые. Давись теперь за сто пятьдесят. Их еще и наскрести надо железными деревянными.

— Здрасьте, дядь Вить.

В подземелье не горел свет. Рыжая Анфиса Мухина, дочка учителя математики, он то ли умер, то ли свалил (темная история), в окружении свечек мыла пол торгового, прости, Господи, зала, вертя тощей, безбрачной задницей.

— Нас рубануло опять. Холодильник текет. Ветрено сегодня.

— Дай посмотрю.

ВВ сунулся в подъезд. Шуганул подростков, плевавших на ступени вонючей насваевой слюной. Они ломанулись в окно, бросив недопитую бутылку коктейля. Чего добру пропадать?

Слесарь без ключа открыл щиток. Пощелкал. Зажглось!

Когда он вернулся к Анфисе, она упаковала ему благодарственную пол-литру в непрозрачный пакет.

— Там сосиски, ну, кроме. Просроченные. У вас же собаки.

— Ага.