В зеленом тоннеле ничто не нарушало покой. Цикады и те стрекотали умиротворяюще. Деликатно. Солнце процеживалось сквозь сито листьев и чудесным образом омолаживало женщину в колесном кресле. Если, конечно, глядеть на нее издалека.

— Зачем припиздил, воришка? — спросила Клара Анатольевна.

Она учуяла мальчика. И кое-что внутри мальчика, отчего в ее похожем на черный изюм сердце проснулось, заскреблось погребённое под толщей обид сострадание.

— Налей. — Клара махнула в сторону бутылки десертного вина. — И себе.

Витя налил.

— Чокнемся? — Невидящая старуха безошибочно определила, где Витя, и где его рука со стаканчиком.

— Да мы с тобой уже чокнутые, бабка.

Она беззубо рассмеялась.

— Труп со стола убери, — сказала КА, подразумевая опустевшую бутыль.

Витя убрал.

— Прикуришь? — Бывшая актриса, будто фокусница, извлекла из-за уха сигарету-гвоздик. Спички — из декольте.

Витя прикурил.

Клара затянулось со смаком и зачитала:

— Сквозь анфиладу недотемных комнат,

На цыпочках иду, я здесь чужак.

Картонные кривые стены помнят,

Когда, кого, кому, зачем и как…

Чьи маленькие пятки тут стучали,

И кто скрипел пружиною без сна…

Кто самогоном заливал печали

О ком ревела ливнями весна…

Окон глаза, прикрытые истомно

Пожухшим тюлем, смотрят на рассвет.

И в этот час отлива тени-волны

Уходят в океан нетленных лет.

Откинулась в кресле и более не материлась, не пила и не жила.

Глава девятнадцатая. Дебют шизофрении

— Mitä vittua on tekeillä?

Если б он знал, какого… ну, скажем, чёрта, он купается челом в перегнившем торфе?! Почему его рот пересох до той степени, что язык еле сковыривает с верхнего нёба сталактиты отвердевшей мокроты. И режется о них.

Он бы ответил.

— На, попей!

Koskenkorva17. Панацея. Противоядие.

Зрение сразу сфокусировалось. На коротко стриженной тетке, типичной зэчке.

— Синикка? — предположил Евгений Петрович.

Тетка кивнула.

— Ульёнен. А ты — Яло Пекка Киймамаа.

Тот факт, что ей известно его не-паспортное ФИО полиционера не удивил. О нем судачили. Достопримечательностей в Береньзени немного: погост, болота да мент чухонский со жжёной мордой. Финка волновал другой вопрос:

— Как ты… — Он совершил ещё несколько целительных глотков. — Нас нашла?

Синикка выдохнула ему на ухо:

— Лес со мной шепчется. Дух каждой поляны, хранители деревьев… Ну и датчики движения с камерами на границах фермы помогли.

— Камеры? — опешил майор. — Датчики?

— Уродов бубном не отпугнешь. Быдлоту, пиздюков, которым в кайф над слабыми куражиться, братву Селижоры — они одно время повадились мою землю конкурентами удобрять.

— Теперь не будут. Селижора сам переквалифицировался в шведский стол для опарышей.

— Правда? — Искренняя радость украшает лучше любого макияжа. Синикка заулыбалась, и Финк подумал, что она приятная. Морщины у нее веселые. А ямочки на щеках — первый признак доброй чуди.

Майор толкнул разомлевшего Федора Михайловича. Психотерапевт обнимал кочку, как подушку.

— Дай поспать, Соф! — буркнул тот. — Я выходной!

— Вы зачем меня искали? — поинтересовалась фермерша.

— Не тебя… — Финк достал из пачки последнюю сигарету, порванную пополам. — От…сука! Мальчишку Волгина.

— Его нет.

Полиционер раскурил табачную культю.

— Пиздишь. Вырла тебя…

— Не поминай в лесу!

— Чур! — Евгений Петрович сплюнул. — Где мальчишка? Он к тебе шел!

Она покачала головой:

— Его нет. Vannon sinulle («Клянусь тебе», — финск.)

— А баба Акка по-прежнему в Пяйвяком?

Синикка посмотрела на него с любопытством:

— Совсем отчаялся, к бабе Акке пойдешь?

— Ну а хули, мать?

Ульёнен прямым надавливанием на сакральную точку на лбу реанимировала Федора. Всучила ему коскенкорву.

— Я вас проведу в Пяйвякое, зайчики. Только слушайтесь меня. Скажу целовать мухоморы — поцелуете.

— Ок, — согласился Финк.

— Я что-то пропустил? — напрягся Федя. — Петрович, кто эта женщина? — Он вытер свои прекрасные (не сейчас) руки об джинсы. — Чего мы грязные такие?!

***

Ромиша разбудила музычка, гремящая снаружи. Он проспал. Солнечное пятно падало на календарь с девахами в купальниках, значит, уже часов двенадцать. Почему Люба не орет, не выпинывает его с полки, обзывая ленивой чуркой?

Ромиш взмолился Аллаху. Ни с того ни с сего. «Обнять маму», — скромная же просьба. Но самая важная, когда страшно. Когда случается необъяснимое, то, отчего желудок сводит колика предчувствия, а под носом выступает не имеющий запаха холодный пот.

Ромиш вышел. Вбежал обратно и забаррикадировался. Зря… Он дал им возможность сжечь предателя. Свидетеля. Душмана.

Они проклинали его, лили бензин на вагончик и проклинали. Играла музычка. Идиотская мажорная долбежка на трех нотах.

Хоп-хоп-хоп-хоп!

Опа-опа-опа-опа!

Законопослушный и ответственный Ромиш законопослушно и ответственно позвонил в полицию: