Читаем Вычислитель (дилогия) полностью

Забегая то с одной стороны твари, то с другой, опасно перегибаясь через фальшборт, он отстреливал ложноножки до тех пор, пока язычник не превратился в огромный вздрагивающий обрубок. Тогда вновь заработала лебедка, и подтянула умирающего гиганта к самому фальшборту.

– Выше! – кричал Эрвин. – Еще выше! Вира!

За округлым телом язычника потянулись из болота какие-то наросты, похожие на виноградные грозди. Вдруг коротко ухнуло. То ли издыхающий язычник бурно испражнился, то ли внутри него внезапно лопнул какой-то бурдюк, покрывший жидкую грязь желтой пеной, а только в нос ударила такая вонь, что Ламбракис с протестующим воплем кинулся на бак, Рамон полез на мачту, а шкипер заперся в рубке. Боясь потерять сознание, Эрвин кромсал и кромсал чудовище, строгая его с боков до тех пор, пока мог задерживать дыхание. Отбежав, вдохнул свежего воздуха. Закашлялся. Вдохнув еще, бросился останавливать лебедку и поворачивать стрелу…

Груда зловонной плоти лежала частью на палубе, частью на крышке трюмного люка – уже не грозный донный моллюск, а жалкий его огрызок. Наверное, внутри него имелось какое-то подобие хрящевого скелета, не то студенистая масса попросту растеклась бы от носа до кормы. Круглое, как у кальмара, ротовое отверстие, было плотно сжато, острые зубы почти перетерли сверхпрочный трос. А в промежутке между ротовым отверстием и гроздьями слабо дергалось, пытаясь освободиться, оплетенное какими-то нитями совсем другое существо, настолько же чужеродное язычнику, насколько жизнь противоположна смерти.

Не Кристи. И даже не человек.

Это была «лань» – одно из тех пугливых животных, какие служат пищей любому болотному хищнику, включая человека, если тому очень уж повезет. Это была всего-навсего «лань».

Симбионт.

Пришлось вновь отбежать к наветренному борту продышаться, и этим дело не кончилось – Эрвина стошнило. Когда он, утирая глаза, вернулся, животное уже наполовину освободилось из плена. Некоторые нити рвались, другие, не сильно вросшие в плоть, попросту отваливались. Увидев Эрвина, «лань» задрожала, издала короткий жалобный звук и удвоила усилия.

– Вот как, значит, – сказал Эрвин, присев на корточки. – Дышишь… Это хорошо, что ты можешь дышать. Ну-ну, не бойся меня, не обижу…

Он не помогал животному. Пусть, пусть выпутывается само. Пусть выпутается и покажет, что осталось жизнеспособным, это очень важно. Но почему легкие «лани» не залиты по самую гортань черной торфяной водой?

Вычислитель, возможно, нашел бы точный ответ – Эрвину пришлось довольствоваться догадкой. Симбионт не вдыхает – он только выдыхает. Кислородом его снабжает язычник, но он-то откуда берет кислород? Под болотным ковром его нет. Ответ может быть только один: опять симбионты. Вот эти гроздья, скорее всего, битком набиты микроорганизмами, жрущими то ли метан, то ли еще какую-нибудь дрянь и выделяющими кислород как отход жизнедеятельности. Что одним яд, то другим дыхание. Это ж какая, однако, должна быть у них биохимия, чтобы продуцировать кислород без фотосинтеза! С ума сойти… Но живое гораздо на выдумки, природа изощрена в хитростях. Она всегда находит выход.

А ведь этак и реаниматор, пожалуй, не понадобится…

Животное вскочило на тонкие ноги – и сразу рухнуло. Забилось, бестолково лягая воздух перепонками на пальцах. Ну-ну, остынь, животинка. Не все сразу. Мышцы отвыкли от работы, кости обеднели кальцием, координация нарушена… Это пройдет, пройдет…

Из-за угла рубки показался Ламбракис. Шел, закрывая рот и нос платком, и целился то в груду плоти язычника, то в «лань».

– Не надо стрелять! – крикнул ему Эрвин. – Опасности нет!

– Зато вонь есть, – прогундел сквозь платок Ламбракис. – Теперь-то можно сбросить эту мерзость за борт?

– Можно.

Туша поехала вверх, в сторону и повисла на тросе за бортом. Ламбракис пережег выстрелом трос. Взметнулась грязь.

Рамон спускался с мачты. Что-то орал шкипер, не покидая рубки. Сообразив, что его никто не слышит, он распахнул дверь, но сейчас же скривился от вони и, к счастью, замолк. Брезгливо ступая по изгаженной палубе, «неоценимый» приблизился к Эрвину. Поддернув штаны, сел на корточки рядышком.

– Ну и как? – спросил он.

– Это не тот язычник, – процедил Эрвин.

– Вижу. И что теперь?

– Это вообще еще детеныш… Тот, что нужен мне, крупнее.

– Я спрашиваю, что теперь, – повторил Ламбракис. – У нас нет времени.

– Вы дали мне сутки, – напомнил Эрвин. – Они еще не прошли.

Ламбракис тяжело вздохнул, изображая участие.

– Осталось десять часов, и они ничего не решат. Надо перебраться на другое место, подальше от этой тухлятины. Надо опять крепить судно к берегу. Надо ладить новую снасть… Может, не станем зря тратить время?

– Я прошу у вас еще одни сутки, – глухо проговорил Эрвин. – Только одни сутки, не больше. Не съест же вас Стаббинс в самом деле.

– Съесть не съест, а шею намылит, – сказал Ламбракис и для чего-то встал. А когда Эрвин вновь взглянул на него, то первым делом увидел направленное на него оружие. – А ну-ка бросьте свою игрушку на палубу.

– Дурные это шутки, – сказал Эрвин, косясь на лучемет.