Читаем Вслепую полностью

Коммодора Росса встречают со всеми полагающимися почестями и под аккомпанемент военного оркестра 51-го полка, дальше следуют балы, вечеринки, вальсы Штрауса, банкеты… На борту также Джозеф Далтон Хукер, сын сэра Уильяма. С ним мы познакомились в «Ватерлоо Инн». Он был столь любезен, что снизошёл до встречи со мной в том трактире, где я по своему обыкновению зарабатывал на ром и шматок солонины написанием петиций, ходатайств, писем и прошений для безграмотных алкашей, — короче, работа тавернского адвоката. Да-да, было и такое.

Хукер Младший, подобно своему отцу, ботаник. Пока неизученный южный континент привлекает многих учёных, как пчёл мёд, большинство из них жаждет не познать мир, а классифицировать его и присвоить ему то или иное обозначение. Хукер Старший, Хукер Младший… Мать первого и невеста второго носит имя Мари. Моя же Мари так и не стала ни матерью, ни невестой. Особенно матерью. Время замедляется, сгущается, удлиняется и превращается в огромную постоянно теряющую свой хвост ящерицу. Части моего тела и мозга тонут в тёмных водах. Я ощупываю своё лицо и руки, стремясь определить, цел я или нет. Вода полностью заполнила трюм. Молодой Хукер читает в моих глазах лишь слёзы, я же, энергично жестикулируя, пытаюсь что-то ему объяснить. Я рассказываю о моих приключениях, об Исландии, об исследовании Великого Озера, о поимке и аресте Шелдона. Я смотрю на Хукера: пышный мундир, уверенность в собственной молодости и неотразимости, завидное здоровье и положение в обществе… На моих глазах вновь выступают слёзы. Я плачу и понимаю, что для него это признак старости, опьянения и уродливой слабости конченого человека. «Я любил Вашего отца, — говорю я ему, — быть может, и он…». Бред сумасшедшего… Я могу всё объяснить… Всегда всё можно объяснить…

А вот и нельзя. Ничему нет объяснения. Даже тому моему поведению, внезапной ярости, тревоге, крику… Я видел перед собой корабли «Эребус» и «Террор»: они спокойно покачивались на волнах в бухте, море будто открывалось и заглатывало их, меня… Я устремлялся в бездонную воронку, превращаясь лишь в пенистый крик, меня засасывало, перемалывало, перекручивало, выворачивало наизнанку, как в центрифуге… Молодой Далтон говорит обо мне и о своём отце, о нашей Исландии, о стеклянных глазах висящего над входом в «Спред Игл Инн» орла, о пучках белоснежных трав, хворосте и ворсе. Яростные волны то глотают, то словно отрыгивают кусочки моего тела: меня разорвало на части и растащило кориолисовыми силами в разные стороны, бог весть куда; я исчезаю в чёрной журчащей дыре, мою голову окунают в очко. Нет! Это же моё! Это же я! Вы не имеете права! Я бросаюсь за ними в воду, хочу их спасти. Я склею их и буду снова самим собой. Оставьте меня. Не бейте сильно. Не я первый начал, доктор, это они все на меня накинулись и хотели повязать: они не желали, чтобы я нашёл ошмётки своего тела и заново обрел цельность. Люди, толпа, масса, давка, я шёл ко дну… Я обязан был сопротивляться, толчками рассекая валы и пробивая себе дорогу в наседающем скопище тварей.

Во всём виновата та витрина с телевизорами, из-за неё мне вдарила в голову кровь. Среди прочих магазинчиков на Сэнди Бей Роуд грек Спиридион Павлидис, предприниматель, торгаш и челнок, соорудил и этот. Телевизоры там были самые разные, любого размера и на самый привередливый вкус, они были всегда включены на разные каналы с демонстративными целями, чтобы привлечь клиентов и вызвать у них желание раскошелиться. Я периодически останавливался возле той витрины и смотрел в эти коробки на лица, пейзажи, цвета, жесты, как они появлялись и пропадали… Волшебный фонарь дяди Бепи. Детство.

В тот декабрьский вечер, уж не знаю почему, все телевизоры были настроены на один канал: с речью выступал человек с волевым лицом, последний царь Колхиды, он вещал, не переставая, из каждого светящегося прямоугольника. Много лиц. Вдруг показали Красную площадь, много Красных площадей, и опускающийся красный флаг, мои алые знамёна, коим несть числа. Я слышал голос другого человека за кадром, который с пафосом разглагольствовал о павших в пыльные канавы флагах и погасшем Солнце будущего. Много голосов. Один и тот же отовсюду, из каждого голубого ящика… И тут со мной что-то произошло, меня замкнуло, а в моём сердце будто что-то оборвалось. Красные флаги закрыли собой всё небо и обрушились на землю, давя собой всё и вся, кроваво-красное Солнце спускается, прихлопывает нас, взрывается и пропадает.