Туда мне возвращаться страшно. Во мне укореняется ужас перед Норой. Она всё больше пьёт, беспробудно, такими дозами, что, кажется, испражняемый её порами пот отдаёт спиртом. Она находится в постоянном одурелом бреду и выходит из него лишь тогда, когда в таверне завязывается потасовка, а затем полицейские отвозят её в тюрьму. Она тянет меня с собой в ту гниль, в которой купается и ныряет с королевским достоинством. Я боюсь даже навещать её, когда она попадает в заключение, и умоляю тюремщиков задержать её подольше, заставить её протрезветь и закодироваться, или вообще перевести в исправительную колонию, в общем, помочь мне сделать так, чтобы она бросила пить. Женщина — это прекрасно, пока она с тобой бок о бок и поддерживает тебя, заслоняет, но как только наступает её черед валиться, ты просто отводишь плечо и позволяешь ей упасть. Не я первый, не я последний. В конечном итоге, тогда в Песеке, я не мог так вот запросто поступить иначе…

Несмотря на страх, я всё же снова дома, в ледяной халупе, насквозь промокшей от осенних дождей и антарктического ветра. Нора превратилась в животное: Медея с обратившимся против неё же самой магическим искусством Цирцеи. Свиноматка закутывается в золотое руно, но древнее заклятие действует всегда, и ничего против него не помогает. Я же продолжаю возиться в корыте собственной жизни. Это я скотина, не она, с её-то бесстрашной, залихватской храбростью погружения в отбросы и кал. Месяцы оцепенелого, мутного забвения, в котором ты абсолютно забываешь о существовании любви… Быстротечные часы глухого сладострастия, либидо, насильно обращающее меня в раба… Вспышки экстаза и молнии ярости… Фурии душат меня и безжалостно раздирают моё тело; сколько в их действиях нежности, застоявшейся, частично растраченной, презираемой любви, сколько власти в их уставших, увядших, но, по-прежнему, властных телах, я же бесчувственен и опустошён, смешон, унижен, избит, обманут… Предан. Возможно, Нора пару раз могла мне наставить рога: под столом между одной и другой попойкой. Я не знаю и не чувствую больше собственного сердца: Фурия вырвала у меня его из груди в попытке заполнить его своей кровью.

Она разорвала моё сердце на куски, но дала мне покой, приняв меж своих обвислых грудей. Одна плоть. Прогорклость, плесень. Супруга, святая дева ливанская, исковерканная годами страданий. Сегодня вечером все опять будут смеяться над тем, как ты гонишь своего подавленного, оскорбленного мужа по дороге: король Исландии под ударами своей капризной, ворчливой жены, каторжник под свистом девятихвостки. Несколькими часами спустя я вновь прижимаюсь к тебе на поблёкшем, замызганном меховом покрывале, и мы вместе, пока смерть не разлучит нас. Точнее, до 17 июля 1840 года. Перебрали с ликёром, ко всему прочему он был неважного качества. Короче говоря, как написал коронер Роберт Стюард в реестре: «Господь посетил её». Дверь кафе делает очередной оборот, на меня падает твоё затвердевшее, но изумительных пропорций и линий тело. Нора, Мария, сгинуть в чужой земле. Это я Харон, который помог ей пересечь воды мрака и вступить в царство смерти.

90

«Не умрём, так встретимся». Да если и умрем, не суть дело. Я же здесь, например. Ты быстро к нам вернулся. Сразу видно, что переезд сюда пошёл мне на пользу. Меня привезли в плачевном состоянии. Ещё бы: после Бэттери Пойнт. Это правда, что поначалу я лягался, пытаясь отбиться, пинал ногами и крушил всё, что попадалось, но потом я угомонился. Таким образом, вы вновь меня встретили вскоре после того, как «Эребус» и «Террор» спустили якори в воды бухты Салливанс.

Хорошо, быть может, это были не Вы, а кто-то из Ваших коллег, была не Ваша смена, или Вы были в отпуске. Как бы то ни было, все врачи похожи друг на друга, сходство разительно. Точно так же, как койко-места в госпиталях. И Вы этим пользуетесь, стараясь убедить меня в том, что я нахожусь в Европе, а не в Австралии. По крайней мере, Вы предприняли такую попытку, пока не поняли, что я на это не ведусь. Похоже, конечно, на Европу… Благодаря картонной декорации горизонта с Триестинским заливом и берегами Истрии с виднеющимся вдали Сальворе. Очень поэтично, идеальная имитация, мне нечего сказать, но меня не проведёшь. Я по-прежнему на мостике «Эребуса» или «Террора» в антарктических водах тьмы и айсбергов с коммодором Джеймсом Кларком Россом, закадычным другом нашего губернатора сэра Джона Франклина: мы исследуем магнитные колебания в этих широтах. Чудные названия у кораблей, в точности соответствуют моему путешествию по заснеженным морям моей смерти.