«Кто восстаёт, тот подписывает себе смертный приговор». Ты это мне говоришь? Ты, прячущийся за этими глупыми псевдонимами! Вот этот, например, Красная звезда. Разумеется, ты пропал, подписываешь сам себе вердикт, или… На «Элленик Принс», где я оказался после «Нелли», нас было девятьсот пятьдесят четыре человека, а положено было вдвое меньше: женщины и мужчины отдельно, как на пляже в Педочине. Мы были буквально прижаты друг к другу, — эмигранты со всей Европы. Мужчины не имели возможности перемолвиться и двумя словами со своими жёнами в течение всего плавания, от похлёбки тошнило, нам не разрешалось сходить на землю, когда корабль делал остановки в портах, поэтому мы спускали на тросах деньги, а обратно получали отбросы. Рождённые Второй мировой войной, лишившей их абсолютно всего, беженцы и депортированные вновь куда-то бежали, чего-то искали. Другое море. Иное пристанище. На борту, когда моряки и боцманы хотели отдохнуть, они поручали нам какую-нибудь работёнку. Расплачивались они потом недействительными хорватскими кунами — для нас, эмигрантов, это стало бортовой валютой. Нас даже заставили разменять на куны те немногие имевшиеся у нас деньги. Кун же у них были полные баулы.

Если кому-то из нас, включая детишек, становилось плохо, корабельный врач не считал нужным даже мельком его осмотреть. Мы завели газету, «Кенгуру», где подробно рассказали обо всех случаях подобного попустительства и произвола, — так зарабатывала на заплесневелой еде, желудочных болях и лихорадках наших детей Международная Организация Беженцев. Вот он, этот документ, скрупулезный исторический труд — исчерпывающее тому доказательство. Нет, моего имени там нет. Если бы его хотели туда включить, я бы стал молить об обратном. Слава Богу, что составивший его учёный сам догадался, что, написав моё имя, он создаст для меня очередные проблемы. Таким образом, моё имя заменили на… неважно. Можно догадаться, о каком имени из этих пяти идёт речь. Да-да, прибыв в Перт, мы вышли из себя и взбунтовались, заявили форменный протест, да ещё как: с делегациями и комитетом. Нас, делегатов, было пятеро: настоящий мятеж, почти, а может, и без почти. Невозмутимо вежливый чиновник выслушал нас, произнес несколько успокаивающих и примирительных фраз, а, спустившись с трапа, пожаловался начальству порта, обозначив происходящее как mutiny, мятеж. А куда ж без него, если ты в море?

Миниреволюция: ко всему прочему, они окатили нас из пожарных гидрантов, желая остудить наш пыл. В Дахау, конечно же, помп не было. Затем мы прибыли в Бонегиллу, приёмно-сортировочный лагерь для эмигрантов. Ситуация там была на порядок хуже, чем на «Элленик Принс»: семь тысяч семьсот человек были распиханы по баракам, тысяча шестьсот — по палаткам, двенадцать детей погибли из-за антисанитарии и отсутствия элементарных гигиенических условий. И вы ещё хотите, чтобы мы не восставали с угрозами и протестами? Мятеж хоть к чему-то, да привёл. Порой необходимо уметь говорить «нет», хотя…

76

Вот мы опять здесь, заседание продолжается. Не знаю, терапевтическое или нет, в любом случае, заседание есть заседание. Сидя на этих лавочках, можно спокойно поболтать… Мне нравится эта наша традиция рассказывать друг другу истории из жизни, истории о смертях и чудесах: они заставляют задумываться о причинах когда-то совершённых нами поступков… Ясное дело, групповая терапия — это то же самое сборище пьянчуг, шайка-лейка в таверне. Ничего не меняется. Когда я вернулся в Хобарт, спустившись по реке Тамар, мне даже выдали так называемый «увольнительный билет», который, с разрешения губернатора, имеющего при этом право его отозвать, позволяет заниматься поисками работы. И у меня было немало работ: практически все, кроме каторжных. Из-за козней окололитературных клик мне не удалось издать мои романы, написанные в Англии, зато слава об остроте и изяществе моего пера дошла до колонии, где я активно включился в войны чернил и слов между различными колониальными газетами и благополучно написал историю происхождения Компании и освоения ею этой земли. Писал я анонимно, на всякий случай, из чистой предосторожности. Многие биографии и автобиографии каторжников, как, например, книга Джона Сэвери, очень похожи на мою, возможно, списаны у меня, то же самое с биографией грозы окрестных дервентских лесов, беглеца Хоуи: он уйму раз сбегал от солдат и сборщиков налогов, но однажды погиб на реке Шэннон, его отрезанную голову выставили на всеобщее обозрение на центральной площади Хобарта. Кстати, господа, если вам интересно, что написал я, вы в полном праве всё прочесть, я позволяю. Уж лучше это, нежели разглядывать почерневшие черепа, как делают замаскированные под учёных маньяки…