Читаем Всей мощью огня полностью

А снежинки все падали и падали… Как будто и не было никакой войны…

Для того чтобы быстрее вернуться к действительности, я спросил у Бориса Камочкина:

— Сегодняшнее сообщение Совинформбюро слышал?

— А как же, товарищ гвардии майор! Там почти все про нас, про Сталинград. Сколько оружия трофейного захватили! А пленных! Мы тут с ребятами подсчитали, что если построить фашистов в колонну по четыре, то она больше чем на пятнадцать километров растянется. И это при условии, что дистанцию между шеренгами уставную будут соблюдать!

Любил поговорить мой водитель. Причем было у него одно драгоценное качество. Очень тонко чувствовал, когда командир расположен к разговору, а когда ему хочется помолчать. Умел он еще разговаривать вслух сам с собой. Сам вопросы задает, сам на них отвечает. Случалось, возится с какой-нибудь неполадкой в двигателе и бормочет: «Почему искра слабая? Контакты в распределителе погорели. А что будем делать? Гривенник найдем и почистим…»

Вот и сейчас, чувствовалось, нашел на него говорун.

— А куда нас теперь, товарищ гвардии майор, после Сталинграда, перебросят?

— Куда надо будет, туда и пошлют. В тылу, надо полагать, не останемся.

Очень хотелось мне поделиться с Камочкиным той информацией, которую я имел. Но не мог я говорить красноармейцу, куда поведут нас дальше трудные фронтовые дороги. А сам, хотя и немного, но кое-что уже знал. Именно для того, чтобы проинформировать об этом, и вызывали нас с командиром полка в штаб дивизии. Гвардии подполковник В. А. Холин остался ночевать там. А мне, как начальнику штаба, предстояло с раннего утра организовать прием пополнения и распределение его по подразделениям, полка, распорядиться об организации занятий с новичками.

А еще через некоторое время мы получили приказ следовать на станцию Гумрак. Там полку предстояло грузиться в железнодорожные эшелоны. Сроки для совершения марша и погрузки отводились весьма сжатые.

И вот уже мерно стучат колеса. На улице вовсю бушует вьюга, а в товарном вагоне, где разместился штаб, по-своему даже уютно. Подвешенный к потолку фонарь освещает вагон. Только раскачивается так сильно, что наши тени скачут по стенам как сумасшедшие. В самом центре вагона — раскаленная чуть ли не докрасна круглая железная печь. О топливе можно не беспокоиться. Им запаслись вдоволь. Помимо дров в углу, который свободен от нар и ящиков, высится целая гора негодных автомобильных покрышек, снятых с разбитых немецких автомашин. Резина горит так здорово, что труба становится вишневой и начинает гудеть басом. Правда, дымят автопокрышки нещадно, но на ходу поезда этого не чувствуешь.

Только что поужинали. Кто-то взял в руки баян и неторопливо перебирает клавиши. Вот уже, словно родившись из дробного перестука колес, звучит в вагоне мелодия о далеком доме, о девушке, на окошке у которой горит огонек. Хорошо, тепло становится на душе.

А мне, чувствую, что-то нездоровится. Видно, простудился на ветру в то время, когда грузили на железнодорожные платформы пушки, автомашины, боеприпасы.

Сразу же после ужина прилег на нары. Устроился поближе к печке, закутался в полушубок. Думал, что сразу засну, но долгое время лежал просто так, закрыв глаза. И конечно, вновь одолевали мысли о доме, о семье. Как они там? В последних письмах жена писала, что подумает о том, чтобы перебраться с Кавказа в Ташкент. Но осуществила ли она свои планы? Во время боев под Сталинградом писем мы фактически не получали. Так что можно было лишь гадать, что сейчас дома.

А может, уже снялась Люба с места и живет в Средней Азии у мамы? И тут же перед глазами появилось мамино усталое, родное лицо. И руки, никогда не знавшие покоя. Семерых детей вырастила она…

…И вот уже отец, будто живой, стоит перед глазами. Его тоже не баловала судьба. С превеликим трудом сумел он в детстве закончить три класса церковно-приходской школы. Затем батрачил в деревне, работал переплетчиком в частной мастерской, был простым железнодорожным рабочим в Казахстане, куда его в 1905 году сослали как недостаточно благонадежного. После Октябрьской революции взялся за винтовку, чтобы никогда не было возврата к старому.

Когда отгремели бои гражданской войны, отец возвратился в родную деревню. Был там секретарем, позже председателем сельского Совета, воевал с местными кулаками, с бандитами. Спустя несколько лет в Самаре поступил на курсы железнодорожных служащих. Успешно окончил их. Встал вопрос о месте дальнейшей службы. Отец попросился обратно в Казахстан, на станцию Чинли Ташкентской железной дороги. Что ни говори, все-таки уже знакомые места. Там и жил он все последующие годы, там и похоронили мы его в тридцать восьмом, трудном для нашей семьи году…

А поезд все шел и шел на северо-запад от Сталинграда. По-прежнему раскачивался фонарь, по-прежнему плясали тени на стенах вагона, гудело, бесновалось пламя в раскаленной чуть ли не докрасна печурке. И каждый час пути уносил нас все дальше и дальше от той необычной тишины, к которой мы никак не могли привыкнуть и к которой пока еще никто из нас не имел права привыкать.

* * *