– А я не обиделась! – засмеялась она. – Поехали. Смотри, какая ночь. Июнь, и кое-где сирень цветет.

У нее была хорошая машина, просторная и мягкая. Ехали и болтали. Она рассказала, что у нее всё сложилось отлично. Диплом, райком, горком. Потом бизнес. Папочка помог, царствие небесное. И папочкины друзья. У чекистов очень сильное чувство локтя. Через века. Приказ тайных дел, охранное отделение, чека-энкаведе-кагебе – одна команда, одни и те же люди. Дети, внуки и пра-пра-правнуки. Так что полный порядок. Гляди, какая тачка! Но вообще богатство – это скучно, когда много.

– Ты замужем? – спросил Саша.

Она помотала головой.

– Ну, была? – уточнил Саша.

– Какой еще муж? – возмутилась она. – Я же тебя люблю!

– Ты дура? – удивился Саша.

– А ты трус! – сказала Лизелотта.

Саше стало обидно, но не за труса, а по-другому: о себе она всё рассказала, а о нем, о его жизни, ничего не спросила. Поэтому он усмехнулся:

– Ну, расскажи еще что-нибудь. Например, как ухайдакали товарища Андропова Юрия Владимировича.

– Кто? – спросила она, внимательно следя за дорогой.

– Вы! Ты же сама говорила: “ему специально почки сажают”.

– Я? – она подняла брови. – Бред какой. Не выдумывай.

– Куда мы едем?

– Уже приехали.

Они остановились около длинного забора. За забором росли кусты и деревья. Вышли. Там была калитка. Лизелотта достала из кармана связку ключей.

Сидели на земле, на расстеленном ватнике от Живанши.

– А Валечка Гимпель теперь в Америке, – сказал Саша. – С которым мы водку здесь пили. Профессор русской литературы. Помнишь, он ментов с собакой привел?

– Гимпель? Смешно! – сказала Лизелотта.

– Чего смешного?

– Фамилия смешная. Очень шпионская. Нет, правда, был такой знаменитый немецкий шпион. Умер ста лет от роду. У шпионов не нервы, а стальные канаты. И у папиной Лизелотты фамилия тоже была Гимпель. Почему? Непонятно. Всё в одном клубке. Не распутаешь. И не надо. Я тебя люблю.

Она легла навзничь на траву, ладони положила под голову.

– Ты тогда говорил: людям не надо жить вместе, люди должны жить отдельно, поврозь, каждый в своей маленькой комнатке с кухней. А под старость собираться, доживать последние дни в компании. Чтобы были такие специальные “умиратории”. Хорошее слово “умираторий”. Я тебя люблю.

– Не помню, – сказал Саша, и тут же вспомнил, и сказал: – А! Да, да, да.

– Скажи, ты из-за этого не захотел на мне жениться? Ты тогда вообще считал, что людям лучше поодиночке? Или я тебе не понравилась?

– Ты как-то странно предлагала. “Мама, вот мой муж”. Тут любой растеряется.

– А почему ты мне сам не предложил? Я тебе целый день говорила: “люблю, люблю, люблю тебя”. А ты молчал. Почему ты молчал?

– Честно? Ты была странная. Я испугался.

Она замолчала.

Саша лежал рядом с ней, тоже навзничь, июньская земля сквозь свежую траву приятно холодила спину.

Она сказала:

– Я была дура. А ты был трус. Дура и трус. Хорошая парочка. У нас бы всё равно ничего не вышло. Так что ладно. Всё хорошо.

Саша приподнялся на локте, посмотрел на нее. Светил месяц, но она вся была в тени сиреневого куста. Он погладил ее лицо – лоб, нос и губы. В темноте она была почти как тогда. Он подвинулся поближе.

– Целоваться не надо, – сказала она. – Я пошутила.

Он снова лег на спину.

– Мы с Валечкой Гимпелем читали Льва Толстого, “Войну и мир”, буквально по строчкам, было дело, для спора, – сказал Саша. – Лев Толстой сказал, что у жизни на самом деле есть какая-то другая цель, невидимая и непонятная людям… Какая? А может, нет никакой цели?

– Цель жизни – сад, – сказала Лизелотта. – Оказаться в саду. Сад, по-гречески парадиз, то есть рай. Мы думаем – какой он будет, этот рай? А мы там уже были. В июне месяце семьдесят седьмого года. Мы думаем – где он? А он вот. Сирень пахнет, соловей поет, и мы здесь.

– Судьба? – спросил Саша Котов.

– Судьба, сирень, – покивала Лизелотта, – сад, сукины дети, слезы, старость, страсть…

Я подошел к ним поближе и присел на корточки.

Они лежали рядышком, совсем маленькие, как куклы, даже не как Барби и Кен, а еще меньше, как крохотные пластмассовые пупсики, они вдвоем поместились у меня на ладони, они были холодные, остыли, на земле лежа, у корней огромного сиреневого куста, потому что они на самом деле были совсем пластмассовые, очень легкие. В ночи, в свете ясного месяца, видны были их лица: мальчик был нахмуренный и смотрел себе на нос, а девочка – подняла глаза и глядела в небо.

Рядом стояла садовая тачка, в ней лежала короткая лопата.

Я вырыл ямку и закопал Сашу и Лизелотту. Сделал холмик, положил камешек и постоял рядом полминуты, склонив голову – всё как положено. Сладко и душно пахла сирень, и соловей пел так громко, что хотелось выключить.

Летний сад как символ эпохи

Аркадий Ипполитов

Умных книжек про сады, коих, последнее время появилась тьма, не счесть. Их много, уж даже и слишком: сады в русском символизме, сады в немецком средневековье, сады в постнеклассическом дискурсе. Сад как метафора того, сад как метафора сего, а также метафора тайного сада в работе с клиентами, имеющими опыт созависимости” – найдешь и такое.